Чтец

... обвинения в адрес Ханны обращались на меня самого. Я любил её. Не только любил, я избрал её.

Потом я начал предавать ее. Я не выдавал никаких тайн и не выставлял Ханну в дурном свете, нет. Я не открывал ничего из того, что мне следовало держать при себе. Я держал при себе то, что мне следовало открыть.

Твои поступки не вытекают просто из того, что ты до этого подумал или решил.

Просто она как бы уходила куда-то в самую глубь своего тела, позволяя ему жить собственной, особой жизнью, ритм которой не нарушался приказаниями, шедшими из головы, и словно забывая о том, что происходит вовне и вокруг. Вот это забвение окружающего почувствовал я тогда в ее движениях, когда она надевала чулки.

Если напрячь память посильнее, то на ум мне приходит немало постыдных и неприятных
ситуаций и я понимаю, что хотя я и распрощался с воспоминаниями о Ханне, но
до конца от них так и не отделался. Никогда больше после Ханны не унижаться
и не давать унижать себя, никогда больше не быть в роли виноватого, никогда
больше не любить никого так, чтобы его потеря причинила тебе боль - все это
я тогда не то, чтобы отчетливо осознавал, но решительно чувствовал.

Я был поражен, как много старых произведений в самом деле читается так, словно они были написаны совсем недавно, и тот, кто не знаком с историей, в первую очередь может принять жизненный уклад былых времен за жизненный уклад каких-нибудь дальних стран.

«Почему воспоминания о счастливых годах супружества оказываются отравленными, когда выясняется, что у супруга на протяжении всех тех лет имелась любовница? Потому что якобы подлинное счастье при таком раскладе невозможно? Но ведь оно же было!»

Я боялся, что маленький, легкий, укрытый мир письменных приветствий и кассет окажется чересчур искусственным и хрупким для того, чтобы выдержать подлинную близость.

Одиссея — это история движения, одновременно целенаправленного и бесцельного, успешного и тщетного.