Польские поэты ХХ века. В 2 томах

ХРАБРЕЦЫ

Внезапно в поле, в ржавом осеннем бурьяне, расцветает мак. В лесу, где листья на молодых дубах уже свисают как обожженные, выблеснули белые цветы земляники. Из полевой борозды выглядывают
анютины глазки.
— Их ввели в заблуждение запоздалые теплые дни, — говорим. —
Они обманулись.
Так, значит, попытка повторного цветенья — только ошибка, вызывающая грусть и насмешку? Несчастные цветы, у которых последние
теплые дни отняли разум, толкнув их в объятия жизни, когда все уже
складывает оружие и на коленях стоит с покаянной веревкой на шее!

Не приходит нам в голову, что это мятежники против природы,
цветной авангард крестового похода против неизменности сезонов, молчаливые партнеры наших собственных попыток, наиболее безумных.
Они мужественны в одиноком усилии добыть еще раз из себя
цветок, который их прелесть и погибель, щит и слабость, отражение
света отдаленных звезд.
Выскакивает мак на коне, как шальной наездник. Выезжает шлемник с поднятым забралом. Рвется в поход медовая кашка, верная маркитантка армейского плебса.
И если в конце концов осень положит на них свою руку, разве это
повод смеяться над их отвагой?

Юлия Хартвиг

С некоторых пор
едет ко мне верхом на горбатых тучах
старуха.

Бросаю через плечо гребешок пусть вырастет перед нею лес
бросаю через плечо зеркальце пусть разольется перед нею озеро
но она все ближе
и я уже даже вижу ее во сне.

Мы кланяемся друг другу издалека
она холодно глядит мне в глаза
мы чужие друг другу.

Всей своей кожей
я еще ощущаю в себе присутствие юной девушки —
(мы вместе с ней собирали лютики и фиалки
и не одну лунную ночь
процеловались мы с парнем
и не один протанцевали рассвет)
девушка медлит уйти
ищет предлогов побыть во мне подольше —
вот почему
мои пальцы все еще замирают от близости пальцев мужчины
и под чьим-нибудь взглядом
во мне взлетает внезапно трепещущая птица.

Уршуля Козел

Из цикла
«СНЫ У СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ»

Двумя руками, сосредоточенно, очень бережно, доктор,
я нес впереди себя, как фонарь, тростниковую клетку,
а в ней трепетал мотылек, я не знаю названья.
Не белый, скорее соткан из света, но жилки крыльев
жестки и непрозрачны. Я сказал «фонарь», потому что
освещал дорогу передо мной. Ночь, а было светло.
Дорога шла по разливам, маслянистым, нога тяжело в них вязла.
Они были радужны, как голубиные шеи,
когда я, всю ночь прошлявшись
по городу, на рассвете возвращался домой, молодой Агасфер,
гоним приговором, не объявленным, но уже предчувствуемым.
И тут
я задумался и захлебнулся в прибое предчувствий, так что
он вырвался. С силой орла. И летел, как камень, но — вверх.
А потом — на запад. Но поскольку я шел своей прежней,
противоположной
дорогой, он вдруг вернулся и вновь закружился, но гневно,
о, даже заклекотал, он, прежде молчавший как мертвый.
И так повторилось, доктор, три раза. Но тщетно: дома
ждала меня мать, под крахмальной простыней, я должен был
исполнить свой сыновний долг. Мотылек же, не мотылек
— птица, махнул широким крылом, казалось, вовсе не гневный,
а отчаявшийся. Во мне. И улетел, навсегда.
Как же мне, доктор, без фонаря? И что значит этот сон, доктор?
Но прошу без секса. Мне не этого нужно: дыханья
для легких, света для сердца, пищи земной для глаз.
Ибо ночь и дорога
по душным разливам, а я без фонаря, без крыльев,
без клетки, и, право, не знаю, что делать мне со свободой
без моего мотылька?

Александр Ват

Из цикла
«ПЕСНИ СТРАННИКА»

В природе высочайшего объективного искусства —
быть чистым. Музы — это девственницы.
Э. Лэнг. «Гомер и антропология»

Прекрасно так, что дыханье
перехватывает. Рука вспоминает:
была крылом.
Небесно. Вершины в зарозовевшем
золоте. Женщины здешней земли —
как оливы. В широкой долине
дымы, дома, луга, дороги,
переплетенья дорог, торжество трудолюбья
человека. Как жарко! Возвращается чудо
тени. Пастух, овцы, овчарка, баран
в позолоченных колокольцах. Оливы
в обильных щедротах. Кипарис —
их одинокий пастух. Деревня
на кабрийской тропе, ощетинившаяся черепицей.
И готический храм, ее кипарис и пастух.
Юность дня, юность времен, юность мира.
Птицы молчат, заслушавшись. Лишь петух —
внизу, на хуторе Сперасед. Как
жарко. Горько умирать на чужбине.
Сладко жить во Франции.

Александр Ват