In the Dust of This Planet

Крупнейший политико-теологический сдвиг, произошедший в XVIII веке, – французская революция, чьим идеологам удалось произвести фундаментальную подмену в самом основании политико-правовой реальности: Бог как учредительная инстанция был устранен, а на его место встал народ. Абсолютный Бог оказался изгнан, но не изжит, теологические структуры продолжали существовать и развиваться вместе с государственно-правовыми реалиями.

Однако что делать если Бог все-таки умер? Либеральная политическая теология сегодня разрешает этот вопрос, обращая пустоту себе на пользу: если вокруг пустота, то это наша свобода (см. Хаскелл, Орфорд, Коскенниеми, Слотте и др). Поскольку гарант порядка пропадает, единственный способ обеспечить его легитимность – это расширить границы порядка настолько, чтобы он мог включить каждого, чтобы всякий голос мог быть услышан. Отсюда проистекает происходящая эмансипация меньшинств и всех, кто «угнетен», кто был «изгнан» из рая западного человечества. Так ужас пустоты обращается в свободу, мир-для-нас продолжает эфемерное существование.

Юджин Такер занимает в этом контексте совершенно уникальную позицию. С его точки зрения пустота оказывается не чем-то, что открыто к экспансии, но чем-то совершенно герметичным и, что самое любопытное, отсутствующим. Пустота настолько бесчеловечна, что вне-человечна. Мир безразличен к человеку и не соприкасается с ним, он «сокрыт», недоступен познанию ни научному, ни религиозному. Таковая метафизическая ситуация. Исходя из коренного тезиса политической теологии, метафизическая ситуация должна соответствовать политической и юридической ситуации, они соопределяют друг друга. Но у нас нет языка, ни политического, ни юридического, чтобы описать такую сокрытость. Юджин Такер не дает ответа, но ставит принципиальный вопрос о возможности политической теологии оккультного мира, или, если угодно, «оккультной политической теологии». Если прибегать к языку художественной выразительности, то Такер спрашивает нас, что мы будем делать, если пустота – это не пустота? Что если в ней живут демоны, чуждые нам? Это не демоны христианства, чей Бог умер и упразднил тем самым дьявола. Это куда более фундаментальная реальность – титаны, древние боги лавкрафтианского пантеона. Внимательно всмотритесь в них. Они не хотят Ваших душ, они не желают зла. Они безразличны. И очень голодны.

Знаете это чувство, когда посреди шумной вечеринки ты вдруг смотришь на свои руки и понимаешь, что эти кости, эта плоть — они просто случайно слепленная материя, которой повезло (или не повезло) обрести сознание? Я ловила себя на этом задолго до Такера. Например, когда пыталась объяснить человеку, что звёзды на самом деле не красивые, а они просто ядерные печи, и наша эстетика здесь совершенно ни при чём. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую. А я чувствовала то самое обречённое одиночество, с которого начинается рецензия.

И вот, проглотив «В пыли этой планеты», я поняла, что мой внутренний дискомфорт не является депрессией и странностью. Это естественная реакция организма на попытку переварить реальность без антропоцентричной «кислоты».

Самое страшное в книге Такера, я думаю, это не его философские конструкции, а то, как онипрорастают в быт.

Когда-то давно я смотрела документалку о глубоководных обитателях Марианской впадины. Там есть рыбы с прозрачными черепами, сквозь которые виден их собственный мозг, и существа, похожие на ожившие гениталии. Я всегда считала это «крутой эволюцией». А после Такера я впервые увидела это как абсолютно нечеловеческий дизайн.Эти твари существуют в мире, где нет ни красоты, ни уродства. Давление в 1000 атмосфер, вечная тьма, вода с сероводородом. Им плевать, смотрим мы на них или нет. Они были там задолго до нас и будут после. И это не «природа-матушка», а фабрика по производству слизи и зубов, которой на нас наплевать.

Или взять пандемию коронавируса. Я, как и все, сидела на самоизоляции и пыталась осмыслить происходящее через метафоры «битвы с врагом» или «кары божьей». Такер обнажает глупость этих метафор. Вирус — просто репликатор РНК. У него нет злого умысла. Он просто выполняет свою программу, и наша гибель для него является побочным эффектом, как дым для костра. В этом и есть тёмный витализм. Когда я переболела, я не думала о клеточном уровне, но теперь я знаю: моё тело вело войну, в которой «я» как личность была всего лишь полем боя. Моя температура была просто химической реакцией, а не симптомом.

Ещё один пример из личного архива. Я как-то работала волонтёром в приюте для животных и однажды видела, как разлагается труп крысы в углу клетки. Запах сладковатого тлена. До Такера я бы сказала: «Фу, гадость». После прочтения книги я поймала себя на мысли, что отвращение — это антропоцентричный конструкт. Для бактерий и мух этот запах является пиром, символом жизни и плодородия. Этот запах — голос мира-без-нас, который говорит: «Ваши категории чистого и грязного мне до лампочки».

Почему мне понравилась книга?

Во-первых, книга —холодный душ для самооценки человечества. В эпоху, когда нам впаривают «ты можешь всё» и «смысл жизни внутри тебя», Такер приходит и говорит: «Ты — пылинка, случайный примат». И парадокс в том, что это освобождает. Когда принимаешь свою ничтожность, давление быть великим спадает. Это как снять тесный костюм.

Далее он объясняет, почему нам нравится ужастики. Вы когда-нибудь задумывались, почему мы с упоением смотрим «Хищника» или «Чужого»? Такер даёт ответ: это не просто развлечение. Хоррор — это тренировочный полигон для мышления. Он впускает в комнату не-человеческое, пока мы в безопасности. Прочитав книгу, вы начнёте смотреть фильмы ужасов как философские трактаты. Разбор «Спирали» Ито у него — это бомба.

И в-третьих, он честен в своей безнадёге. Такер не предлагает сбегать в позитив или веру. Он говорит: «Выход из нигилизма лежит через нигилизм». Эта честность подкупает. Большинство книг по саморазвитию врут. Эта — говорит правду о вашей смерти, и от этого правда становится менее страшной.

Я закрыла книгу и долго сидела в тишине. Чувство одиночества не исчезло, но оно перестало быть трагедией. Это стало нормой. Такер не дал мне утешения. Он дал мне право не искать утешения. И знаете, в этом есть странная, почти мазохистская красота. Мы — кислота, которая переваривает мир. Но даже кислота, когда-нибудь иссякнет. И мир этого даже не заметит. Стоит ли тогда бояться? По-моему, нет.