Компас

Я запитав скидатися на шукача пригод, дослідника, кондотьєра, але я виявився всього-на-всього маминим синочком, навантаженим ліками від діареї, ґудзиками та котушкою ниток, про всяк випадок.

... іноді сенс твору дуже посилює історія, помножена страхом.

Любовь не позволяет нам ни разделить страдания другого, ни исцелить наши собственные страдания.

Жермен Нуво був супутником Рембо (пішов за ним у Лондон) та Верлена (пішов за ним у пияцтво та католіцизм).

... ми перетинаємося, біжимо один за одним, роками, в темряві, і коли нам нарешті здається, що піймали іншого в обійми, смерть усіх нас забирає.

Маленький вальс - то потужний наркотик: теплі струни віолончелі огортають флейту, є щось від еротичного тертя в цьому дуеті інструментів, кожен із яких поринає у власну тему, власну фразу, ніби їхня гармонія - це прорахована дистанція, тісний зв'язок і водночас недосяжний простір, твердість, яка сплітає нас, але не дає направду зблизитися.

....мы встречаемся, мы догоняем друг друга - годами; во тьме, наугад, а когда наконец кажется, что мы взялись за руки, является смерть и отбирает у нас все.

А она молча улыбается, наблюдая, как я барахтаюсь между её молчанием и своей робостью,и тут мне становится ясно, что она ждёт,не ударюсь ли я в банальности.

Жизнь подобна симфонии Малера: она никогда не возвращается вспять, никогда не начинается сначала.

“...
сегодня, когда миром завладели компьютеры, редко можно увидеть каллиграфию современников; должно быть, рукописные послания скоро уподобятся наготе, интимной, тайной сущности человека, и их будут скрывать от всех, кроме возлюбленных, нотариусов и банкиров.”

И то, что Бенн в конечном счете отмежевался от нацистов вскоре после их прихода к власти, также не оправдывает его. Все эти Бенны участвовали в создании нацистского мо́рока, и запоздалый испуг при виде созданного ими Голема ни в коей мере никого из них не извиняет.

...вернет ли когда-нибудь Алеппо свою прежнюю красоту? – может быть, не знаю, – но сегодня наше пребывание там кажется призрачным вдвойне – затерянным во времени и загубленным разрушительной рукой войны.

Сегодня творчество Хедаята живет в Тегеране так же, как он умер, – в нищете и безвестности, на прилавках блошиных рынков или в кастрированных переизданиях, откуда удалены все намеки, грозящие привлечь внимание читателя к наркотикам или самоубийству, дабы уберечь иранскую молодежь, которая и без того заражена этими болезнями – отчаянием, тягой к самоубийству, наркотической зависимостью, – а потому жадно набрасывается на книги Хедаята, если их удается разыскать.

Сон должен напасть неожиданно, исподтишка, сзади – как палач, что душит или обезглавливает вас, как внезапно атаковавший враг.

Любовь не позволяет нам ни разделить страдания другого, ни исцелить наши собственные страдания. В сущности, мы всегда одиноки.