Замок Солнца

«А я, значит, после чего-то стал слепоглухонемым? — спросил я себя. — Не видел, не слышал и не говорил. О, или, вернее, сперва я был слепоглухим, да? Ведь говорить я прекратил уже потом! — скривился я в жалком оскале. — И тогда одним представителем чуждой людям расы, что жила с ними бок о бок, стало больше. Жила… Разве можно это назвать жизнью? Жизнь… со своими законами, своими правилами, а точнее, с их убогой пародией, подаренной теми, для кого такая жизнь таковой и не являлась! Как эти несчастные могли сказать, что и где у них болит, если они даже не знали, что и чем является в их организме? На что они могли рассчитывать, живя словно живые среди незримых призраков? Что они могли знать? Знали ли они о том, что за мир вокруг них? Знали ли они, что, помимо запахов, вкусов и осязания, есть еще и цвета, звуки, краски, пение?.. Понюхать и укусить — вот что оставила им природа!»
Вдруг всю мою суть переполнила ненависть, направив свои кривые шипы на лицемерный былой мир, что ныне благословенно не существовал.
«Подозревал ли кто-то из них, что есть те, кто на порядок совершеннее их? Общался ли кто-то с ними не только из жалости? Или они были бесчеловечно одиноки в своих живых темницах?.. — с горечью подумал я. — Люди, что и людьми-то не считались… Другая раса… другие мы…»

Отстранившись от существа, я обессиленно сел и заплакал, а потом и вовсе закричал. Мой крик яростно зазвенел, возносясь прямо в прозрачный, лазурный свод небес. Стремительной птицей он взлетел к самому Солнцу — и уже оттуда, согретый звездой, наперегонки с ветром понесся над разыгравшимися волнами акватории.
А я всё никак не мог остановиться, не давая легким и голосовым связкам успокоения, а щекам — свободы от непрекращавшихся слез. То был крик моего рождения — первого рождения в этом новом мире.

Знаешь, когда я видел, как ты маленький шел мне навстречу, мое сердце переполняла радость. Вместе с тем иногда я желал тебе смерти… Это получалось невольно — из-за общепринятых формулировок.
Если к тебе приезжает гость, которого в какой-то момент становится слишком много, ты хочешь, чтобы он вернулся обратно. Если тебя просят подержать нечто тяжелое, ты желаешь, чтобы это забрали. Ты просто просишь, чтобы раздражающие тебя события вернулись к своей первоначальной точке: гость не приезжал, громоздкую вещь не вручали.
Так получилось и с тобой. Когда ты родился, тебе, как и любому другому ребенку, доводилось болеть и плакать. В такие моменты мне не всегда удавалось сохранить ясность мысли, и тогда про себя я в сердцах желал тебе смерти — просто просил об обратном свойстве рождения…

Остановиться и оглянуться — вот чего нам всем так не хватало.
Может, просто где-то нашего присутствия или участия было слишком мало? Может, где-то наши слова были слишком черствы для тех, кто в них так нуждался? Может, где-то мы заученно приняли добрую улыбку за фальшивый оскал?
А может, мы с Лив просто горькие плоды, что невольно вырастили люди на коре своих жизней? Или мы все и вправду так надоели чему-то, что оно нас просто использовало; и это что-то выше любого человеческого понимания?
Неужели я только что обрел веру — или это просто изжога?..

Знала я и то, что, когда мы надолго отлучались, он всегда молился за нас — молился как умел. Я не была против этого, это был его выбор, но я всё равно отвечала ему тем же: я просила и переживала за него. Правда, тогда я и сама не ведала, к кому или к чему обращаюсь.
И теперь я понимаю, что даже это я делала неверно…
Ведь какой смысл в молитвах, если от тебя всё равно заберут тех, кого ты просишь защитить? Может, всё дело в том, что нельзя просить, ничего не предлагая взамен? Тогда каждый, кто хоть немного любит кого-то, должен предлагать исключительно себя, просящего: предлагать свою жизнь, свое здоровье, свою удачу — приносить их на алтарь любви к тому, за кого он так сильно беспокоится и просит.
Это значит просить заменить того человека в его неудачах и горестях — собой. Это значит взять всё плохое, что будет на его пути, — себе. Даже если для этого потребуется сама жизнь просящего — взамен той, что он пытается сберечь.
Да, только такая молитва и должна быть услышана: ты и твоя жизнь — за другого.

Чего только стоит та показательная история со слепоглухой девочкой, попавшей во время второй мировой войны в детский дом, где никто не обладал навыками общения с подобными ей. И что ей оставалось? Что ей было предложено? Что для нее было сделано? Ничего! Она просто деградировала!
Когда же ее спустя какое-то время после окончания войны навестили специалисты, она уже практически не отвечала на вопросы по ладони. Всё, что она сделала, так это взяла предложенные яблоки и прижала их к груди…
Да, за это стоит ненавидеть весь мир… За эту нашу панировочную присыпку сердечных мышц, лишь бы мы только ничего не замечали и не знали; лишь бы мы только могли благополучно копить сантиметры спокойствия вокруг наших боков; лишь бы только наша совесть побыстрее покрывалась патиной, становясь условным явлением, не выходящим за общепринятые рамки здоровых особей.

Я вдруг ясно осознал, что комната-пузырь, в которой я находился, была неким подводным маяком, освещавшим сейчас глубины моря, которые я не мог увидеть ослепленными глазами.
Меня затрясло от ужаса, и в следующую секунду я иррационально почувствовал, что за мной что-то наблюдает — снаружи, из толщи воды. У меня тут же закружилась голова, и я словно растворился в этом темном взгляде, в котором было море, были сны о нём, был старик-океан, была дремучая глубь… была бездна, что сейчас тоскливо взывала ко мне. И в этом ее тоскливом зове были все уснувшие в ней ливни, были все некогда стаявшие в нее снега, были все теплые детские выдохи, что она не смогла сохранить…
Краткий миг из вечности сожалений и раскаяний обрушился на меня. Я стиснул зубы, чувствуя, как мое лицо побагровело, а шею сжал этот невыносимый посыл.

Солнце тем временем звонко растекалось по девственно-чистому небосводу. Раскованно басил ветер, умело смешивая рокот прибрежных волн с сухими, словно осенними, шорохами и гулом. Массивное море задумчиво раскуривало далекую дымку на горизонте. А в центре окаймленной бирюзовыми водами акватории умывался ясным рассветным небом Малинис.
Миллионы зеркальных отблесков рождались в это благоухавшее светом утро. Но за всем этим я видел лишь свои ноги, что упрямо несли меня за бредущим впереди существом.
Я чувствовал, какие мы маленькие и одинокие посреди этого огромного и пустого мира; какие мы ничтожные в своих желаниях и чаяниях, несравнимых с мощью того, что нас окружало. Мы просто растворялись в синеве и лазури, которых, кроме нас, больше никто не увидит…

Подняв голову — безболезненно и без щелчков, — я увидел яркое ночное небо, покрытое миллиардами сверкавших звезд, застывший полет которых образовывал неизвестные моей памяти узоры. Их сине-пурпурный неземной свет щедро орошал дремлющее плоскогорье, глянцево отражаясь на его эластично-резиновом покрытии.
Под украшенным созвездиями хрустальным куполом ночных небес бежали редкие серебристые облака, протирая своими пушистыми боками крупинки далеких космических тел. Таинственно светились туманности, мерцали сокрытые в мироздании пути — радужные прожилки очерчивали живой организм вселенной. А посреди этого, неистово блестя и искрясь, абсолютно невообразимо раскрывалась цветастая вуаль полярного сияния.
Поскрипывая пожухлыми травинками, я приподнялся, глубоко пораженный этим явлением.
Полярное сияние было похоже на пламенеющую птицу, чьи размашистые крылья и хвост горели оранжевым огнем раздумий. Зелено-аквамариновое брюхо этого небесного явления равномерно поглощало изумрудную кромку дали моря, а огненный клюв хищно и целенаправленно нависал над Малинисом.

Мы продолжили движение, но тьма не отступила, обтекая меня своими зелеными лентами. Она — жила, она — вилась, она — пряталась рядом со мной. Она слепой замазкой облепляла меня и мой рассудок. И, когда это становилось невыносимым, существо взглядом прогоняло это дремучее животное, что сейчас медленно и неторопливо переваривало нас и принесенное нами время.
В какой-то момент для меня это стало привычным: вечно куда-то идти, ожидая появления двух светящихся янтарем звезд, ставших путеводными в этом царстве слепоты и одиночества.

Я пригнулся, пробираясь по сужавшемуся туннелю, и спустя минуту оказался в живописном гроте с плясавшими волнами, сидевшим на камне существом и — лодкой. А еще здесь было Солнце, оберегавшее слепившим занавесом томившуюся в гроте влажность, в которой лучезарно нежилось море.
В просторных сводах пещеры жизнерадостно носился ветер, ловя сверкавшие брызги и влюбленно кутаясь в шипящие ладони волн. Его душистые струи неугомонно оббежали каждый волосок на моей коже и глубокими вдохами зарылись в шедшую иссиня-черной рябью шерсть существа, после чего гулко пронеслись по гроту, словно демонстрируя нам его широкую площадь и великолепную акустику.
От недавно бушевавшего ливня остались лишь нежнейшие нотки озона и кусочки мшистой пористой дряни, что сейчас брезгливо вытирало море о покрытый песком каменный берег. А где-то снаружи с оглушающим ревом бился прибой, силясь проникнуть в это уютное лоно.

Продольное помещение было совершенно непохоже на виденную мной ранее обеденную залу. Было тускло и сумрачно. По маленьким балкончикам, за которыми недружелюбно ютился унылый мир и безмолвно сверкали рогатые молнии, усиленно стучал дождь, сжатыми глотками выдыхая в зал курившиеся клубы тумана. Повсюду стояли блеклые доспехи, покрытые, словно свинцом, бескровным светом. Доспехи были во всеоружии, безразлично охраняя мрачные стены и пустые проходы на балкончики. Оседавшие на металле капельки вспыхивали тысячами острых глаз, вторя вспышкам молний.

Меня тут же принялись одолевать смутные и тревожные сновидения, не давая бежать из сковывавшей камнем позы. Мои разум и тело оказались игрушками в лапах кошмаров, бросавших меня то в коматозные провалы, то под анестезирующее дыхание открытого пространства. В конечном итоге мне стали мерещиться пугающие янтарные глаза, затаенно наблюдавшие за мной из мглистого сумрака замка. Но у меня уже не было сил — ни скрыться, ни даже пересесть, чтобы сохранить тлеющее тепло тела, что так неумело пытался раздуть ветер.
В какой-то момент мне вдруг стало тепло, уютно и… спокойно. Возникло размытое ощущение того, что меня обвило нечто живое, словно между мной и миром появилась дышащая преграда — с приятно пахнущей шерстью и длинным черным хвостом. Когда это чувство становилось особенно сильным, я сонно приподнимал веки и в неверном свете звезд видел своего покровителя — Солнце, что сошло ко мне с небес в виде большого черного зверя, укрывавшего меня собой. И лишь сияние этих удивительных округлых глаз напоминало об истинной природе этого невероятного создания.

Но даже возможная встреча с этим существом меркла перед грустью, что сейчас пронизывала меня с ног до головы. Я знал, что в этот полный меланхолии миг у меня был выбор: войти в темноту переходов Малиниса, во власть ужаса и испуга, или же остаться здесь, в плену тающей печали.
И я хотел быть здесь… Я просто надеялся, что когда-нибудь печаль станет светлой… И тогда, утром, когда Солнце принесет мне тепло рассвета и займет свое положенное место в моей груди, я смогу вернуться и без колебаний взглянуть в лицо своему черному страху с золотистыми глазами.

Темные волны, к моему удивлению, наградили мое прибытие несмолкаемыми и кипучими овациями.
Оперевшись на перила, я нашел последние лучи заходившего Солнца. Они прощальными лентами уходили за далекий утес, оставляя после себя кромку алого неба и чернильную синеву, насыщавшую собой небесный купол.
Застенчиво и с любопытством проглядывали огоньки первых звезд, плавно покрывавших засыпающую акваторию мигающими узорами. Всё было таким чистым и откровенным, что мне захотелось разорвать это воплем отчаяния, лишь бы только это не рождало душившую меня тоску. Но ни крика, ни слова, ни даже шепота не слетело с моих немеющих губ. Всё, что мне оставалось, так это так же молчаливо, как и раньше, просить.
«Не уходи…» — безысходно позвал я Солнце, вытирая глаза.

Мои ладони бесполезно сжались в жалкое подобие кулаков, в то время как мое лицо ощутимо исказилось в гримасе ужаса. Лишь мой подбородок обиженно подался вперед, словно пытаясь, запрокинув мою голову, удержать коварную влагу, что сейчас чистой пеленой не давала мне как следует рассмотреть пугающее создание.
Мгновение удушливо растянулось.
Внезапно ветер хлестко ударил существо, и в его на миг зажмурившихся сияющих глазах возникла новая, непередаваемая эмоция. Мощная лапа существа медленно потянулась к полосе рубинового заката и — беспрепятственно ступила в нее.
Существо стало спускаться — Солнце больше не держало его.

Высившийся передо мной замок был воплощением строгого величия и изысканной свирепости. Он был сразу и агнцем, и волком. Он был похож на заснувшего стража, чье пробуждение гарантировало стремительное пленение и не менее скорую казнь нарушившего его покой. Малинис был несочетаем сам в себе, и вместе с этим он был идеален — как Рай и Ад, что наконец решили сбросить маски, признавая друг друга и сплетаясь в одно целое и неделимое.
Я был в смятении. Мне хотелось одновременно убежать и нестись этому навстречу — этим угрожающим собранным башням; этим похожим на разогретую печь темно-коричневым стенам; этим открытым провалам окон, приветливо помахивавшим белоснежными занавесками, так похожими на розовеющие пузыри света.
Зодчий был бесконечно прав, называя всё это симфонией, что никогда бы не зазвучала без Солнца, ветра и моря. Малинис был похож на открытую тайну, что ласково и честно шептала свои секреты, на которые ты ровным счетом не обращаешь никакого внимания, полностью отдаваясь охватывающей тебя сладкой дрожи. Достаточно было просто дремать под это нервозно-доброе бархатное бормотание — дремать и ни о чём не думать, ни о чём не сожалеть…