Замок Солнца

«А я, значит, после чего-то стал слепоглухонемым? — спросил я себя. — Не видел, не слышал и не говорил. О, или, вернее, сперва я был слепоглухим, да? Ведь говорить я прекратил уже потом! — скривился я в жалком оскале. — И тогда одним представителем чуждой людям расы, что жила с ними бок о бок, стало больше. Жила… Разве можно это назвать жизнью? Жизнь… со своими законами, своими правилами, а точнее, с их убогой пародией, подаренной теми, для кого такая жизнь таковой и не являлась! Как эти несчастные могли сказать, что и где у них болит, если они даже не знали, что и чем является в их организме? На что они могли рассчитывать, живя словно живые среди незримых призраков? Что они могли знать? Знали ли они о том, что за мир вокруг них? Знали ли они, что, помимо запахов, вкусов и осязания, есть еще и цвета, звуки, краски, пение?.. Понюхать и укусить — вот что оставила им природа!»
Вдруг всю мою суть переполнила ненависть, направив свои кривые шипы на лицемерный былой мир, что ныне благословенно не существовал.
«Подозревал ли кто-то из них, что есть те, кто на порядок совершеннее их? Общался ли кто-то с ними не только из жалости? Или они были бесчеловечно одиноки в своих живых темницах?.. — с горечью подумал я. — Люди, что и людьми-то не считались… Другая раса… другие мы…»

Отстранившись от существа, я обессиленно сел и заплакал, а потом и вовсе закричал. Мой крик яростно зазвенел, возносясь прямо в прозрачный, лазурный свод небес. Стремительной птицей он взлетел к самому Солнцу — и уже оттуда, согретый звездой, наперегонки с ветром понесся над разыгравшимися волнами акватории.
А я всё никак не мог остановиться, не давая легким и голосовым связкам успокоения, а щекам — свободы от непрекращавшихся слез. То был крик моего рождения — первого рождения в этом новом мире.

Знаешь, когда я видел, как ты маленький шел мне навстречу, мое сердце переполняла радость. Вместе с тем иногда я желал тебе смерти… Это получалось невольно — из-за общепринятых формулировок.
Если к тебе приезжает гость, которого в какой-то момент становится слишком много, ты хочешь, чтобы он вернулся обратно. Если тебя просят подержать нечто тяжелое, ты желаешь, чтобы это забрали. Ты просто просишь, чтобы раздражающие тебя события вернулись к своей первоначальной точке: гость не приезжал, громоздкую вещь не вручали.
Так получилось и с тобой. Когда ты родился, тебе, как и любому другому ребенку, доводилось болеть и плакать. В такие моменты мне не всегда удавалось сохранить ясность мысли, и тогда про себя я в сердцах желал тебе смерти — просто просил об обратном свойстве рождения…

Остановиться и оглянуться — вот чего нам всем так не хватало.
Может, просто где-то нашего присутствия или участия было слишком мало? Может, где-то наши слова были слишком черствы для тех, кто в них так нуждался? Может, где-то мы заученно приняли добрую улыбку за фальшивый оскал?
А может, мы с Лив просто горькие плоды, что невольно вырастили люди на коре своих жизней? Или мы все и вправду так надоели чему-то, что оно нас просто использовало; и это что-то выше любого человеческого понимания?
Неужели я только что обрел веру — или это просто изжога?..

Знала я и то, что, когда мы надолго отлучались, он всегда молился за нас — молился как умел. Я не была против этого, это был его выбор, но я всё равно отвечала ему тем же: я просила и переживала за него. Правда, тогда я и сама не ведала, к кому или к чему обращаюсь.
И теперь я понимаю, что даже это я делала неверно…
Ведь какой смысл в молитвах, если от тебя всё равно заберут тех, кого ты просишь защитить? Может, всё дело в том, что нельзя просить, ничего не предлагая взамен? Тогда каждый, кто хоть немного любит кого-то, должен предлагать исключительно себя, просящего: предлагать свою жизнь, свое здоровье, свою удачу — приносить их на алтарь любви к тому, за кого он так сильно беспокоится и просит.
Это значит просить заменить того человека в его неудачах и горестях — собой. Это значит взять всё плохое, что будет на его пути, — себе. Даже если для этого потребуется сама жизнь просящего — взамен той, что он пытается сберечь.
Да, только такая молитва и должна быть услышана: ты и твоя жизнь — за другого.

Чего только стоит та показательная история со слепоглухой девочкой, попавшей во время второй мировой войны в детский дом, где никто не обладал навыками общения с подобными ей. И что ей оставалось? Что ей было предложено? Что для нее было сделано? Ничего! Она просто деградировала!
Когда же ее спустя какое-то время после окончания войны навестили специалисты, она уже практически не отвечала на вопросы по ладони. Всё, что она сделала, так это взяла предложенные яблоки и прижала их к груди…
Да, за это стоит ненавидеть весь мир… За эту нашу панировочную присыпку сердечных мышц, лишь бы мы только ничего не замечали и не знали; лишь бы мы только могли благополучно копить сантиметры спокойствия вокруг наших боков; лишь бы только наша совесть побыстрее покрывалась патиной, становясь условным явлением, не выходящим за общепринятые рамки здоровых особей.

Я вдруг ясно осознал, что комната-пузырь, в которой я находился, была неким подводным маяком, освещавшим сейчас глубины моря, которые я не мог увидеть ослепленными глазами.
Меня затрясло от ужаса, и в следующую секунду я иррационально почувствовал, что за мной что-то наблюдает — снаружи, из толщи воды. У меня тут же закружилась голова, и я словно растворился в этом темном взгляде, в котором было море, были сны о нём, был старик-океан, была дремучая глубь… была бездна, что сейчас тоскливо взывала ко мне. И в этом ее тоскливом зове были все уснувшие в ней ливни, были все некогда стаявшие в нее снега, были все теплые детские выдохи, что она не смогла сохранить…
Краткий миг из вечности сожалений и раскаяний обрушился на меня. Я стиснул зубы, чувствуя, как мое лицо побагровело, а шею сжал этот невыносимый посыл.

Солнце тем временем звонко растекалось по девственно-чистому небосводу. Раскованно басил ветер, умело смешивая рокот прибрежных волн с сухими, словно осенними, шорохами и гулом. Массивное море задумчиво раскуривало далекую дымку на горизонте. А в центре окаймленной бирюзовыми водами акватории умывался ясным рассветным небом Малинис.
Миллионы зеркальных отблесков рождались в это благоухавшее светом утро. Но за всем этим я видел лишь свои ноги, что упрямо несли меня за бредущим впереди существом.
Я чувствовал, какие мы маленькие и одинокие посреди этого огромного и пустого мира; какие мы ничтожные в своих желаниях и чаяниях, несравнимых с мощью того, что нас окружало. Мы просто растворялись в синеве и лазури, которых, кроме нас, больше никто не увидит…

Подняв голову — безболезненно и без щелчков, — я увидел яркое ночное небо, покрытое миллиардами сверкавших звезд, застывший полет которых образовывал неизвестные моей памяти узоры. Их сине-пурпурный неземной свет щедро орошал дремлющее плоскогорье, глянцево отражаясь на его эластично-резиновом покрытии.
Под украшенным созвездиями хрустальным куполом ночных небес бежали редкие серебристые облака, протирая своими пушистыми боками крупинки далеких космических тел. Таинственно светились туманности, мерцали сокрытые в мироздании пути — радужные прожилки очерчивали живой организм вселенной. А посреди этого, неистово блестя и искрясь, абсолютно невообразимо раскрывалась цветастая вуаль полярного сияния.
Поскрипывая пожухлыми травинками, я приподнялся, глубоко пораженный этим явлением.
Полярное сияние было похоже на пламенеющую птицу, чьи размашистые крылья и хвост горели оранжевым огнем раздумий. Зелено-аквамариновое брюхо этого небесного явления равномерно поглощало изумрудную кромку дали моря, а огненный клюв хищно и целенаправленно нависал над Малинисом.