Цитаты из книги Без пути-следа

Что такое провинциальная барышня в университетской общаге? Боекомплект разносолов под кроватью, лекции по всем предметам, записанные каллиграфическим почерком, "борща хочешь? горячего? со сметаной?" - стрелка компаса, как вкопанная, указывает на ЗАГС. И комната, ненормально чистая, с геранью и душными ковриками на стене, - последняя стоянка на пути к вершине брака.

И для того, чтобы оказаться за чертой закона, вовсе не обязательно ее преступать.

Мите всегда нравилось слушать, как хлопают двери крупных породистых машин. Есть в этом звуке что-то от хруста яблока. Гигантского сочного яблока.

Если изнасилование опять неизбежно, - говорили коллеги, склонные к философии, - то научитесь наконец смотреть на это, как на секс"

Чего ты ждал? Тебя имели, не спрашивая разрешения, тебя учили выбирать сердцем, регулярно ныряя в твои карманы, - и чего ты ждал после этого? Нельзя же жить в свинарнике и верить, что ты - благородный олень.

- Здесь каждый сам по себе, — сокрушается она. — Мить, здесь каждый в своем закутке. Как им не скучно? Родственники годами не видятся. Что ж это за жизнь нужно себе устроить, чтоб с родственниками не встречаться, а?!

И все-таки скажите, когда-нибудь хочется понять, почему наше общение складывается именно так? То есть если закон - это голос государства, то, судя по всему, оно общается с нами каким-то весьма нетрадиционным местом.

Сорок восьмое по счету предложение, когда на предыдущие сорок семь был дан отрицательный ответ, воспринимается как неприличность, Кристофер Майклович, даже если это предложение присесть на диван.

А баба Зина? - Что баба Зина? Не знаю. - Она, похоже, простыни коллекционирует? Люся оживилась. - Не-ет! То ж она из своей прачечной прет. Это же не коллекция. - Почему? - Потому что! - Казалось, она готова рассердиться. - Надо ж разницу чувствовать. Если хомяк в нору зерна натаскал, это коллекция? Нет. Запас. А когда сорока блестяшки тащит? Коллекция? То-то.

Здесь праздник опасен, здесь праздник быстр и стремителен, как штыковая атака. Между первой и второй перерывчик небольшой. В атаку марш! Быстрее, быстрее! Рванули и задохнулись. Ищем уцелевших. Кто-то рухнул грудью на амбразуру, завтра он будет героем.

Пьянство на обочине катастрофы - вот в чём она, русская традиция. В отсутствии традиций. Разве катастрофа может быть традицией?

О, пытка человеком!

Посреди весны пахнуло той приторной горечью, которая прячется в осенней палой листве, там, под бурыми спинками листьев, - придя на этот запах в парк, нагибаешься, хватаешь пригоршню и, оторвав ее, открываешь светлые влажные брюшки, горько пахнущие временем.

Она представляла, как станет когда-нибудь эффектной пожилой дамой, окруженной благовоспитанными внуками, - даже купила себе длинный мундштук с золотой восточной вязью, а воображение добавляло к мундштуку красивый бамбуковый шезлонг, шаль на плечах и скромный, но ювелирно исполненный маникюр. Вот молодость прошла, один мир сменился другим, и в новом мире старость оказалась жалкой и нищей, обутой в дырявые сапоги.

Митя ненавидел эту обрушившуюся на них новую жизнь, в которой нужно было столь пристально думать о деньгах. То есть не вообще, а непрерывно, как думают о неизлечимой болезни.

Ветер-живодер выковыривал их из одежды, как устриц из панциря. Заглатывал целиком. Утренние, мягонькие, озябшие декабрьские тельца. Ежеминутно летящие в холодную влажную глотку, они морщились, вздыхали, прятались за выступами стен. Серое акварельное небо лежало на высотках, к ногам то и дело прибивало мусор с рынка.

Потом передачи заканчиваются, тебя будит телевизор, шипящий точь-в-точь как шины по мокрому асфальту. Но звук шин полон движения, и он приятен, он подражает шуму волн. А монотонное шипение телевизора душит. Лежишь и смотришь кроличьими глазами в пустой экран как в большое прямоугольное бельмо.