«Карнавала не будет!»
«А еще запомнилась сила воли. Большая сила воли!»
Из воспоминаний Г.И. Мозжухиной о Бахтине (С. 326)
Необходимость если не в демифилогизации, то в определённой ревизии некоторых «академических культов» назрела давно. К сожалению, очень быстро после падения коммунистического режима в России на смену классикам марксизма-ленинизма пришёл ряд учёных (Ю. Лотман, Д. Лихачев и др.), быстро приобретший сакральное значение для отечественной науки. В этот ряд попал и Михаил Бахтин. Такого, в принципе, не должно быть, ибо наука – это не религия: всё обсуждается и все обсуждаются! Автор биографии точно характеризует подобного рода явление, и здесь с А. Коровашко можно и даже необходимо согласиться. Он пишет о бахтинской научной парадигме,
«обладающей всеми признаками массового культа и склоняющей своих адептов к безудержному жонглированию такими категориями, как «диалог», «карнавал», «хронотоп»…»
(С. 5). Вопрос в том, как следует вести дискуссию. Всё же биографу не следует издеваться над своим героем, например, неуместное сравнение с Хлестаковым или графом Дракулой (С. 10, 321), а также обвинять его во лжи и т.п. Люди нынешнего века слабо представляют себе, насколько тяжело было существовать интеллигентам в условиях советского строя. Бахтин выживал, как мог, в том числе, мифологизируя собственную биографию; возможно и потому, что желал спокойно дожить до смерти после заключения и ссылки. Да и право на жизнетворчество никто не отменял. Также биограф позволяет себе не без удовольствия «пройтись» по бахтинскому наследию, указав на противоречия, недоделки и т.п. Одновременно Коровашко по преподавательской привычке (работа со студентами предполагает, что средней руки лектор должен время от времени развлекать засыпающую аудиторию «свеженькими» примерами) пытается расцвечивать мысли Бахтина иллюстрациями из литературы, причём часто прямого отношения к бахтинским текстам не имеющей: в частности, цитата из творчества Д. Липскерова (С. 133 – 134). Это выглядит неубедительно и в художественном, и в академическом отношении даже на фоне всех «страшных» ошибок Бахтина. Не всё в порядке и с менее одиозными фигурами: Коровашко привлекает забытых поэтов Бориса Алмазова (С. 139) и Сергея Спасского (С. 173). Приведу отрывок из стихотворения последнего, использованный автором книги:
Я падаю в текущий день, – Уроненная кем-то тень. Я – огоньком зажженной спички Во тьме мигну – и без следа Загасят искорку года.
Вот такая «высокая поэзия»! Что она может объяснить, кроме того, что у цитирующего нет вкуса к лирике!? Поэтому никакой доказательности здесь нет. Коровашко не может даже сам пересказать сюжет пьесы Г. Ибсена «Гетта Габлер» и передоверяет эту миссию покойному Н. Минскому! Неприглядно и т.н. «политическое» мышление Коровашко. Например, развенчав вредоносность народного целителя Г. Малахова (открытие велосипеда!), автор переходит к «замечательным» обобщениям:
«Еще большим градусом безумия отличалась массовая кампания по переделке пресловутого homo soveticus в странного субъекта, у которого ампутировали все конечности и заменили их невидимыми руками рынка…»
(С. 138). Далее я цитировать не буду. Какое отношение подобное безмыслие имеет к идеям Бахтина!? Настолько такая ахинея не может вписаться никуда, кроме ненавистного автору рынка. Или:
«Ельцин... будучи странной помесью Кисы Воробьянинова и Остапа Бендера» «умудрился сыграть роль гиганта мысли и отца русской демократии»
(С. 143). Нельзя же так откровенно демонстрировать своё убожество и выпускать наружу истерические всплески! Здесь, конечно, хочется напомнить, что задача редактора и состоит в том, чтобы сглаживать авторские «перлы» в области стиля. Как вам такое:
«Тимофеев прекрасно понимал, что значит быть вынужденным постоянно передвигаться на костылях, поскольку родился с парализованными ногами и ходить, естественно, не мог»
(С. 330) Слово «естественно» выглядит просто убийственно, отдел чёрного юмора… Слава Богу, корректорская работа на высоте... Теперь следует сказать о положительных моментах. Прежде всего, это интересный материал, раскрывающий малоизвестные детали детства и молодости Бахтина до подробно изученного периода его защиты и «воскресения из пепла» в 60-ые годы. Показана та особая дореволюционная и постреволюционная жизнь России, которая сформировала такое редкое явление под названием «Бахтин», а также деятельность Невельского кружка, куда входили Л. Пумпянский, М. Юдина и др. Документальные свидетельства, перечисление фактов здесь говорят больше и лучше, чем коровашкинская интерпретация, порой откровенно бесчестная по отношению к своему герою. Интересен вопрос литературных мистификаций, связанных с Бахтиным: Коровашко подробно разбирает некоторые художественные произведения, где авторы будто бы увековечили Михаила Михайловича.
Трудно воспринимать авторские толкования научных концепций Бахтина (в частности, подробно разбирается неоконченное исследование «Автор и герой в эстетической действительности»). При этом ссылки Коровашко на разную, прежде всего, философскую, литературу создают проблемы даже для подготовленного читателя. Желание автора в двух словах пересказать ту или иную сложную концепцию не всегда остаётся исполненным надлежащим образом. Я склонен всё-таки отослать читателя к первоисточнику, как бы неполон или наоборот избыточен он ни был. Главным камнем преткновения стал итоговый бахтинский труд «Франсуа Рабле...» в окончательной редакции 1965 года, чьи основные понятия ставятся биографом под сомнение. Не буду пересказывать аргументацию Коровашко, скажу только, что перед тем, как читать этот раздел книги, необходимо знать саму работу Бахтина. В противном случае, ваше мнение может быть столь же необъективным, как и мнение автора книги. Следует признать аналитические способности автора, умение провести интересные (не всегда доказательные) параллели, подобрать архивный материал. В книге Коровашко подробно рассмотрена аудиозапись интервью Бахтина филологу В. Дувакину (материалы частично выложены в сети). Но вот обобщения и выводы им делаются, как правило, чрезвычайно слабые, в частности, в силу непомерного желания периодически развенчивать своего героя под прикрытием академической объективности; по ходу повествования достаётся и другим учёным, причём часто это совершенно незаслуженно. На фоне философского уровня Бахтина такая мелочность особенно заметна. В идеале перед прочтением подобной биографии следует ознакомиться с бахтинским наследием; в таком случае вы будете во всеоружии. Также рекомендую монографию И. Поповой «Книга М.М. Бахтина о Франсуа Рабле…», где раскрыты не только особенности карнавализации, но и мытарства Михаила Михайловича в процессе подготовки и защиты диссертации: в сравнении с «вегетарианскими» сюжетами «Белых одежд» В. Дудинцева и «Иду на грозу» Д. Гранина масштаб бахтинских реальных будничных страданий просто жуткий. Разговор не кончен, и труды Бахтина, как и его биография, ждут новых исследователей, может быть, более здравомыслящих и этичных.
В финале еще один образец коровашкинского стиля:
«…Не одним «философским пароходом» жив человек!..»
(С. 248).
Увы ...
18 понравилось
