Солнце мертвых

Какой же сегодня день? Месяц – август. А день… Дни теперь ни к чему, и календаря не надо. Бессрочнику всё едино!

Все мы до страсти любим вещички, связанные с трагедией человеческой. Ну, попробуйте объявить, что имеется у вас, например, меч, которым палач китайский тысячу голов отрубил… за тысячи фунтов купят, найдутся люди!

Там, в городке, подвал… свалены люди там с позеленевшими лицами, с остановившимися глазами, в которых — тоска и смерть. И там те семеро, бродившие по горам… Обманом поймали в клетку. Что они чувствуют — скрученное железо? Я еще волен бродить. Для них один только ход — в могилу. «Истребитель» стоит у пристани, гроб железный. Его краснозвездная команда наелась баранины до отвалу, напилась из подвалов и теперь спит — до ночи. И красный вымпел тоже уснул — до ночи.

Вы думаете — некоторые люди не любят бриллиантов и золота?! И все-таки я не отказываюсь купить эти камушки и даю вам за них три дня… три дня жизни! Вот чего стоит моя совесть!

И я не могу понять, Тамарка... Понять не могу, кому понадобилось все обратить в пустыню, залить кровью!

Убил... – слово совсем пустое.

Всматриваюсь в потрескавшуюся у ног землю. Муравьи ещё живы, суетятся-тащат по своим норкам. Какие-то и у них планы. Этот как будто размышляет, поводит усиком... не мыслитель ли муравьиный? Я беру ветку сухого тиса и веду по земле, мету. Где теперь планы и... философия? Так и все. Чья-то слепая сила. Метёт... И... солнце по кругу ходит. Вечно ли ходить будет... Придёт и на него сила. И оно не будет ходить по кругу.

Да когда же накроет ночь это ликующее кладбище?!

Усталые, тихие шаги. Ты это... Мы сидим с тобою плечо к плечу и молчим. Думаем... Не о чём теперь думать. Камни так думают, тысячи лет лежат в неподвижной думе. В ничто уходят – стираются, пропадают.

Не надо пытать и звезды: они никогда никому не сказали слова, – те же камни.

– Вот не могу придумать... – томится старая барыня. – Есть у меня будильник...

А кому нужен теперь будильник! Уснуть – и не просыпаться.

Я понимаю: на этих хрустальных шариках кусочки её души. Но теперь нет души, и нет ничего святого. Содраны с человеческих душ покровы. Сорваны – пропиты кресты нательные. На клочки изорваны родимые глаза-лица, последние улыбки-благословения, нашаренные у сердца... последние слова-ласки втоптаны сапогами в ночную грязь, последний призыв из ямы треплется по дорогам... – носит его ветрами.

Человеческое младенчество! Пора, наконец, покончить с этими пустяками!..

Говорю: есть у вас совесть?! "А что такое совесть? – говорит. – У нас простой коммерческий расчет! это гораздо больше, чем ваша совесть!.."

Направо, за Касте-лью – Ялта, сменившая янтарное, виноградное своё имя на... какое! Ялта... солнечная морянка, издёвкой пьяного палача – Красноармейск отныне! Загаженную казарму, портянку бродяжного солдата, похабство одураченного раба – швырнули в белые лилии, мазнули чудесный лик! Красноармейск. Злобой неутолимой, гнойным плевком в глаза – тянет от этого слова готтентота.

Народы гордые! Попустите вы стереть имя отчизны вашей?! Крепись, старая Англия, и ты, роскошная Франция, в мече и шлеме! Крепким щитом прикройся! Не закачайся, Лютеция, корабль пышный! не затони в зашумевшем море человечьего непотребства! Случиться может... И ты, Лондон гордый, крестом и огнем храни Вестминстерское свое аббатство! Придёт день туманный – и не узнаешь себя... Много без роду и без креста – жаждут, жаждут... Много рабов готовых. Груды золота по подвалам, и много пустых карманов.

Подходит урочный час – ходить начинают, с лицами в тряпках – в саже, поворачивать к стенке, грабить. Защитить некому. Могут прийти с минуты на минуту. Загремят в ворота и крикнут слово, отпирающее все двери:

– Отворяй, с ордером из Отдела!..

А соседи ткнутся головами в подушку и будут слушать...