Бэтман Аполло

Впрочем, думал я, слушая его вполуха, люди не уходили из окопа. Не такие они дураки. Они просто загадили его до краев, заполнили своим дерьмом – и он исчез. Да и мы им помогли по линии дискурса, чего уж лукавить. И прятаться стало негде. Вот я, например – при всем желании не смогу уже скрыться там, где Григорий. Не потому, что не хочу. Я даже не вижу окопа, где он сидит. Для меня его нет. Мне непонятно, как в этом умственном недо- разумении можно спрятаться. А для Григория окоп есть. Для него это такая же реальность, как для меня баблос, которого, кстати, я не видел уже черт знает сколько времени.

Разница между нами в том, что Григорий, поумнев и протрезвев, еще сможет вылезти из своего приюта в то пространство, где ежусь от космического холода я. А я... Я уже никогда не смогу протиснуться в его абсурдное убежище. Не смогу даже сделать вид, что я там... То же самое, кажется, чувствовал граф Толстой, дивясь таинствам простой крестьянской веры. И тоже не смог залезть назад. А смог только перевести Евангелие с греческого, корчась на ледяном ветру...

Мало того,сегодняшний рыночный этикет требует от продовца рабочей силы все время улыбаться под угрозой увольнения. Люди не понимают, что постоянно кричат от боли. А если кто-то поймет, он даже самому себе не решиться признаться в таком глубоком лузерстве... Люди не помнят, что с ними в действительности происходит минута за минутой, потому что у них нет привычки наблюдать за собой. И каждая новая личность не помнит ту, которая страдала на ее месте три минуты назад. Люди настолько гдубоко погружены в страдание, что научились считать "счастьем" тот его уровень, когда они еще способны растянуть лицо в требуемую улыбку.Человек вынужден ломать этот идиотский спектакль даже в одиночестве, поскольку в его внутреннем измерениинет ничего кроме контроллирующих его мысли и эмоцииимплантов, которые он с дества принимает за себя.

Для российского сознания характерно ощущение неполноценности и омраченности всего происходящего в России по сравнению с происходящим где-то там. Но это, Рама, просто одна из черт русского ума, делающих его судьбу особенно невыносимой. И в этой невыносимости залог трудного русского счастья... Потому что русский человек всегда живет в надежде, что он вот-вот порвет цепи, свергнет тиранию, победит коррупцию и холод - и тогда начнется новая жизнь, полная света и радости. Эта извечная мечта, эти, как сказал поэт Вертинский, бесконечные пропасти к недоступной весне - и придают жизни смысл, создавая надежду и цель. Но если тирания случайно сворачивает себе шею сама и цепи рвуться, подвешанный в пустоте русский ум начинает выть от подлости происходящего вокруг и внутри, ибо становится ясно, что страдал он не из-за гнета палачей, а из-за свое собственной природы. И тогда быстро и незаметно выстраивает вокруг себя новую тюрьму, на которую можно остроумно жаловаться человечеству шестистопным ямбом. Он прячется от холода в знакомую жопу, где провел столько времепни, что это для него уже не жопа, а уютная нора с кормящим его огородом, на котором растут злодеи и угнетатели, светлые борцы, скромный революционный гламур и немудрящий честный дискурс. где есть далекая заря грядущего счастья и морщинистый иллминатор с видом на Европу. Появляется смысловое поле, силовые линии которого придуют русскому уму привычную позу. В таком положении он и выведен жить...