Time Is the Simplest Thing

Человечество встретилось с расой, у которой, похоже, не было других эмоций, кроме дружелюбия: если у нее и существовали когда-то эмоции, то за бесконечные годы мысленных путешествий они износились в прах. Потому что, наблюдая, подглядывая в окна соседей по галактике, эта раса научилась терпимости и пониманию не только по отношению к себе подобным или человечеству, но и ко всем созданиям, пониманию жизни во всем разнообразии ее проявлений. Научилась приятию любой мотивации, любой этики, любой культуры, какой чужеродной она не казалась бы.

Шурша ногами по площади, люди плотным кольцом встали вокруг Блэйна и Аниты.
– Готовы? – спросил Блэйн. – Тогда смотрите.
И он почувствовал, как они смотрят, деликатно заглядывая в его разум и словно сливаясь с ним в одно целое.
И он тоже сливается с ними. Здесь, в этом кругу, десятки разумов объединились в один – один большой разум, полный теплоты, человечности и доброты. В нем был аромат весенней сирени, и запах речного тумана, нависшего ночью над землей, и осенние краски багряных холмов. В нем было потрескивание поленьев в очаге, рядом с которым дремлет старый пес, и пение ветра в карнизах. В нем было чувство дома и друзей, хорошего утра и добрых вечеров, соседа из дома напротив и перезвон колоколов маленькой церквушки.
Блэйн с сожалением отвернулся от этих ощущений, среди которых он мог жить бесконечно долго, и произнес:
– А теперь запомните координаты планеты, куда вы отправитесь.
Он передал им координаты, на всякий случай показав их им несколько раз.
– А делается это вот так.
И он извлек это омерзительное неземное знание и некоторое время держал перед ними, чтобы дать им привыкнуть, затем шаг за шагом объяснил им принцип и логику, хотя в этом практически не было нужды: раз увидев суть знания, они автоматически усвоили и принцип, и логику.
Чтобы быть уверенным до конца, он еще раз все им повторил.

Слева от него, в тени деревьев, что-то шевельнулось, и Блэйн, уловив движение, резко повернулся.
– Это ты, Шеп? – раздался неуверенный голос.
– Анита! – воскликнул он. – Глупышка моя! Анита!
Она выбежала из темноты и бросилась к нему на грудь.
– Я не могла, не могла лететь без тебя. Я знала, что ты вернешься.
Он обнял ее изо всех сил и осыпал поцелуями, и не было силы в мире и во всей Вселенной, способной разъединить их.
И не было ничего, только стремительный бег их крови, и сирень, и сверкающая звезда, и ветер с холмов, и они.
И еще – рев машин на шоссе.
Блэйн с трудом оторвал ее от себя.
– Бежим! – выкрикнул он. – Бежим, Анита!
– Как ветер! – отозвалась она.
И они побежали.

Без малейшей жалости Блэйн вспомнил выражение глаз Финна, когда он обменялся с ним разумом, остекленевший, полный ужаса взгляд, ошеломленный этим непрошеным вторжением, этим сознательным осквернением могущественного жреца и великого пророка, рядящего свою ненависть в тогу религии или того, что Финн пытался выдать за религию.
– Что ты сделал! – закричал он тогда, охваченный страхом. – Что ты со мной сделал!
Потому что его коснулись и обжигающий холод чужого разума, и его абсолютная бесчеловечность, и ненависть, исходящая от самого Блэйна.
– Все! – объявил ему Блэйн. – Отныне ты уже не Финн. И человек ты тоже только отчасти. Теперь ты – частично я, частично – существо, которое я нашел в пяти тысячах световых лет отсюда. И я очень надеюсь, что теперь придет конец тебе и твоим проповедям.

Финн открыл рот и снова закрыл его, не произнеся ни звука.
– А сейчас я уйду, – сказал ему Блэйн, – и ты, во избежание недоразумений, меня проводишь. Ты обнимешь меня, как вновь обретенного брата. И по дороге будешь говорить со мной, как с наилюбимейшим другом детства, а если это у тебя не получится, я сумею объяснить, во что ты превратился.
Финн стоял в нерешительности.
– Во что ты превратился, – повторил Блэйн. – И репортеры внизу запишут каждое слово.
Этого довода для Финна оказалось достаточно, более чем достаточно.
И они вместе прошли по коридору, спустились по лестнице, пересекли фойе, а репортеры ошарашенно глядели на нежно держащих друг друга под руки, оживленно беседующих друзей.
Они вышли на улицу, озаренную все еще полыхающей факторией, и двинулись, будто прогуливаясь и обмениваясь пожеланиями напоследок, по тротуару.
А затем Блэйн скользнул в переулок и побежал в сторону обрывистого берега реки.

– Попросите, пожалуйста, Аниту.
– Одну минутку, – ответил голос. – Анита, тебя. Какой-то мужчина.
Это невозможно, ошеломленно подумал Блэйн. Так просто не может быть. Наверное, ему показалось.
– Алло, – сказала Анита Эндрюс. – Кто это?
– Блэйн. Шепард Блэйн. Я ехал с человеком, у которого было ружье с серебряными зарядами.
– Да, я помню тебя.
Значит, все верно. Ему не показалось. Телепатия возможна по телефону!
– Ты сказала, я могу обратиться за помощью.
– Да, я сказала это.
– Помощь мне нужна сейчас. (Тело на полу, полицейская машина с включенной сиреной и красной мигалкой; спидометр и часы на длинных ногах, несущиеся по беговой дорожке; вывеска «Равнины», цифры на двери номера.) Клянусь, Анита, я не пытаюсь скрыть преступление. Поверь мне. Сейчас я не могу все тебе объяснить. Так надо. Полиция не должна его здесь найти.
– Мы заберем его.
– Вы доверяете мне?
– Доверяем. В ту ночь ты помог нам.
– Тогда спешите.
– Сейчас. Я только соберу еще несколько человек.
– Спасибо, Анита.
Но она уже повесила трубку. Некоторое время он продолжал стоять, уставившись на зажатую в руке трубку, затем опустил ее на рычаг.
– Я уловила кое-что, – сказала Гарриет. – Невозможно.
– Конечно нет, – подтвердил Блэйн. – Телепатическая связь по проводу. Попробуй расскажи кому-нибудь!
Он поглядел на распростертое на полу тело.
– Так вот что он имел в виду, говоря о «возможностях, которые “Фишхуку” и не снились».
Гарриет промолчала.

Ее глаза вдруг яростно вспыхнули:
– Ты был его другом! Он тебе все рассказал. Ты обещал быть с ним.
– Конечно, я обещал. Но я начинаю с нуля. Я ничего не знаю.
– Останови Финна, – сказала она. – Выясни, что он затеял, и помешай ему. Найди сковывающий маневр…
– Ох это твое военное мышление! Сковывающие маневры и линии отступления. (Пышная дама в генеральском мундире, огромных сапогах и с гроздьями медалей на высокой груди.)
– Прекрати!
– Журналистка! Трезвомыслящая!
– Замолчи, Шеп, – сказала Гарриет. – Как я могу сейчас трезво мыслить? Я верила в Годфри Стоуна. Верила в его дело.