Atemschaukel

...если у меня и есть чувствительность, то - к запаху. К запаху слова, идущему от каштанов или от матросов.

Она кладет собачку на стол, стоящий на веранде, цепочка при этом позвякивает. Я говорю:

• Дай Мопи, а то я один.

• Ты не один, у тебя есть я.
• Ты можешь умереть, а Мопи - нет.

Женщины считают, что я слишком робок, потому что у меня раньше были книги. Они себе вообразили, что от чтения становишься деликатным.

Зацвел в лесу вороний глаз,
Хотя в лощинах снег лежит.
Прочел письмо твое сейчас,
И каждая строка болит...
(с)

«Вовсе это не кошка, — сказал я себе, — а только меховая опушка серо-полосатой скуки, терпеливый страх, блуждающий по узким улицам».

Моя тусклая зависть по отношению к людям, которые знают, чего они хотят от жизни.

Моя несгибаемая исчерпанность: снаружи я испытываю давление, а внутри пуст.

Моя зияющая незащищенность с флангов: стоит мне замкнуться в себе, и я начинаю расползаться по швам.

Мои неуклюжие вечера, когда время вместе со мной буксует посреди мебели.

Моя принципиальная ненадежность. Я очень нуждаюсь в человеческой близости, но себя никому не отдам.

Хлеб всегда был накрыт белой простынёй, словно труп.

Мы были слепы от голода, больны хронической тоской по дому, вытолкнуты из времени и из самих себя. Мы порвали с миром. Точнее, мир порвал с нами.

У нас в летнем доме, в Венхе, стояла в глубине фруктового сада деревянная скамейка без спинки. Ее прозвали Дядей Германом. Это прозвище ей дали потому, что мы никого с таким именем не знали.

Моя назло-податливость: я готов признать правоту каждого, чтобы потом его этой правотой укорить.

Ангел голода говорит, поглядев на свои весы: "По мне, так ты еще не достаточно легок чего упираешься?"
Отвечаю: "Ты, сообща с моей плотью, обманываешь меня. Ее ты заполучил. Однако я - не моя плоть. Я нечто другое, и я не поддамся. О кто-я речь уже не идет, но я не скажу тебе и что-я. Что-я обманывает твои весы."

В лагере были всевозможные платки. Жизнь протекала от одного платка к другому. От наматываемого на ногу платка, то есть портянки, к хлебному платку, в котором сберегали хлеб; от платка, прикидывающегося полотенцем, к двум лебедовым платкам, соединенным в наволочку; а от платка, чтобы с ним и цыганить - иначе говоря попрошайничать, - даже и до носового платка, если таковой имелся.

Вещи порой проявляют нежность, чудовищную нежность, которой от них не ждешь.

С математической точки зрения впереди маячил жуткий конец. Если у каждого свой Ангел голода, то стоит кому-нибудь умереть — и один Ангел голода уже не у дел. Значит, в какой-то момент здесь останутся лишь осиротевшие Ангелы голода, осиротевшие сердцелопаты, осиротевший уголь.

Ми живемо так, як того хоче цемент. Сліпі від голоду, змучені тугою за домом, ми випали з часу і з себе самих, світ забув про нас. А ми про нього… Тут, у таборі, взагалі не йшлося про час, а тільки про те: зозуле, як довго мені ще лишилося…

Самое большое, что скажет десятник, когда кто-нибудь умрет: Жалко, очень жалко. И сразу следом, изменив тон: Внимание.

Я так глубоко и долго укладывал себя в молчание, что никак не мог выложиться в словах. Я лишь укладывался иначе, когда говорил.

Стоя навытяжку во время проверки, я упражнялся: пытался забыться и не разделять вдох и выдох. А ещё - обратить глаза вверх, не поднимая головы. Чтобы отыскать на небе край облака, к которому можно подвесить свои кости. Если удавалось забыть себя и найти там, наверху, небесный крючок, он меня удерживал. Порой никакого облака не было, одна сплошная синева, как в открытом море.

"Я так глубоко и долго укладывал себя в молчание, что никак не мог выложиться в словах. Я лишь укладывался иначе, когда говорил".

Мы укладывали вещи в дорогу и от холода, а для чего еще они понадобятся — не знали. Нужного не имели, приходилось импровизировать. Ненужное становилось необходимым. Необходимое — тогда единственно нужное, когда оно есть.