Лунатики в аду любви (рецензия andante)
Прежде всего, хотелось бы попросить прощения у Дадзая Осаму. Во первых, за то, что на один из его лучших и сокровеннейших рассказов, на ЛЛ — всего одна рецензия, и та — дефективная. Преступление перед искусством, читать произведение, как газетную вырезку: мол, гг — подонок, обижает женщину, и потому произведение плохое и в ней нет морали (и слава богу!). Дадзай о себе писал? Значит и Дадзай плохой! Так некоторые читают Лолиту, фукают на «чудовище» и почти уверены: значит и Набокова тянуло к девочкам!
Может.. для таких «читателей» (Цветаева как-то писала про «глотателей газет», думаю, нужно ввести термин — глотатели книг), предусмотрено отдельное место в аду? Уютная библиотека, с пледом и кошкой (плед и кошку, выдают на входе), и.. в мягком, как сумерки в апреле, кресле, такие люди, читают — бульварный роман, на суахили, кириллицей (или на русском?), читают газеты, написанные онегинской строфой, и лишь раз в год, словно луч во тьме — читают Набокова, Дадзая, Платонова… читают всю ту красоту, которую они обидели, словно бездомного зверочка. Да, и красоте можно причинить боль, как и человеку и животному. Так что, на мне лежит ответственность: написать хорошую рецензию. Но это сомнительно. Во первых, я выпил, в очередном пароксизме тоски по моему смуглому ангелу..
Во вторых, хотелось бы попросить прощения у Дадзая, за то, что начав читать рассказ.. усомнился в нём: и где тут гениальность? Поэзия? Герой — отморозок какой-то.. И вдруг, всё встало на свои места, и даже.. я ощутил катарсис (почему о катарсисе люди пишут без смущения, а об оргазме — смущаясь? Хотя это одинаковые явления из мира души и тела, явления, блаженно превращающие душу — в тело, и тело — в душу. Так что мне очень стыдно писать о катарсисе.. о том, что я пережил с Дадзаем этой ночью почти тоже самое.. что и со смуглым ангелом. О, смуглый ангел, не ревнуй меня к этому японцу, ты всё равно лучше!), и мой кот Барсик лизнул мою ногу..
Вы когда в последний раз летали во сне? Я летаю — часто. Правда, во сне это выражается в моём падении с крыши, с кровати (она порой лунатическим образом оказывается на крыше. Жутко..). Но чаще всего я просто бегу во сне за моим смуглым ангелом по Москве, голый, почему-то. Москвичи оборачиваются на нас, китайские туристы фотографируют так нежно.. словно дарят мне подснежники фотовспышек, как кинозвезде. Оборачивается и смуглый ангел, в своей легендарной лиловой пижамке, и с милой улыбкой, ещё более обнажённой, чем я. И вот, я бегу за ней, чудом всей моей жизни… без которого мне трудно дышать, и я буквально задыхаюсь на ходу. Ангел оборачивается на лету: останемся друзьями? И снова ангел раздевается до улыбки, искушая, как нимфа — Пана.
И я задыхаюсь. В глазах — вечереет. Дадзай Осама, бежит рядом, тоже, голый. Обгоняет.. Я ревную. Как он узнал, что моего смуглого ангела, в детстве называли — японочка? Но как, как остаться друзьями, говорю я удивлённому Дадзаю, зачем-то держащего на руках моего кота? Мой смуглый ангел — жена моя, по судьбе. Всё равно что вырвать сердце из груди и сказать: теперь оно будет твоим другом, а не интимнейшей и сокровенной частью тебя, без которой ты не можешь жить! Сердце будет биться возле сердца, улыбаться.. а я буду медленно истекать кровью, тоже, с улыбкой.
И вот я бегу на последнем дыхании, в сумерках, обгоняю Дадзая, и… у земли словно отказывает гравитация, она мигает, как перегорающая лампочка в жутковатом парке, и бегу уже огромными прыжками, словно я на луне или на Плутоне, на 100, 500, 3000 метров возношусь над землёй! И день вдруг меркнет, и крупные звёзды, словно сирень после дождя, ласково целуют мои обнажённые плечи, моё бледное лицо..
В Дадзае я обрёл родную душу, особенно после его «Исповеди». Он теперь где-то рядом с Платоновым: я верно иду его тропинкой. Не таланта — судьбы. Это же чистое блаженство, как и в отношениях редкой чистоты, ощущать, читая автора, что он делает что-то не то, сворачивает в мрачные и гибельные переулочки смыслов, и всё равно ты знаешь.. что там твою душу не изнасилуют, и будет катарсис. Это можно сравнить с тем блаженным ощущением чистого доверия к любимому человеку, когда даже замахнувшись на тебя в страшной ссоре, ты встречаешь его руку с улыбкой, как.. бессмертный ангел у стенки, на расстреле, ибо точно знаешь, что он не может причинить тебе боль, и он замахнулся… просто, чтобы по детски, поймать комарика на твоём смуглом плече.. О мой смуглый ангел.. Читаешь ли ты эти строки?
Тяжело мне дался рассказ Дадзая. Просто там такая неземная концентрация.. одиночества, бесприютной любви, чудовищности жизни и судьбы. Как и у меня.. И вместе с тем, какой-то тихий катарсис.. словно запах сирени в сугробах утренней постели. Так совпало, что когда я закончил рассказ, мой смуглый ангел прислал мне письмо. Был вечер. Я боялся прочитать письмо.. Положил его в постель и весь вечер пролежал с ним.. как с женой. Голым, нежно обнявшись.
А ночью, положил в постель сиренево-бежевый томик Дадзая, возле письма, накрыл их, милых, одеялом с узором голубых незабудок, и поцеловал письмо — в плечико, а томик Дадзая — в лобик. И лёг на пол, с подушкой. Барсик сначала не понял, что происходит. Привстал на задние лапки, посмотрел, кто там, в постели… и робко опустился. Спали мы с ним вместе, на полу. Ближе к утру, я перебрался под кровать, закрыл ладонями лицо и тихо заплакал.. Барсик, на всякий случай, лизнул мне ногу.. Нет, я не был пьян, и я не эксцентрик. Просто я так живу: живу, как чувствую, словно у меня нет тела, а есть одна сплошная душа… без кожи.
О чём рассказ? О жене, непутёвого поэта-пропойцы. Но для начала, нужно, наверно, сказать пару слов о том, кто такой Франсуа Вийон. Его имя в рассказе появляется всего раз, словно мотылёк, залетевший в сумерки комнаты. Так называлась статья гг, рекламу которой в журнале, жена гг, встретила в метро: к слову, прекрасный символ Аида.
Кадр из фильма - Я, Франсуа Вийон, вор, убийца, поэт.
Хороший фильм. Вчера посмотрел. Как понял, там есть и реальные черты биографии и кое-что вымышлено. Но в фильме есть один из самых пронзительных моментов жестокости, в искусстве: что мы иногда делаем с любовью? а потом дарим ей, изувеченной... розу.
Вийон — был эдакой средневековой попыткой Есенина: друг проституток и зверей, вор и сутенёр, убийца и поэт, обитающий на самом дне. Был отвергнут своей возлюбленной и обществом, и, наверное — своим ангелом-хранителем. Его разбитое сердце, впрочем, как и тело, было приговорено к повешению, за убийство (интересно.. если бы люди знали, что такие неприкаянные лунатики жизни, убивают медленно и на протяжении всей жизни — прежде всего, себя, при этом улыбаясь, так что их друзья и толпа думают, что он веселится и счастлив.. то их за это казнили бы? Судили? За убийство себя..).
В тюрьме, Вийон написал пронзительную балладу о Повешенных, жутко напоминающую стих Цветаевой: Прохожий, остановись.. Но друзья его спасли. Впрочем, это не очень помогло ему: его судьба. и разбитое, пьяное сердце, затерялось где-то на вечерних дорожках, заросших травой и дождём. У Вийона есть прекрасный стих:
Я знаю, как поют на эшафоте, Я знаю, как целуют, не любя.. Я знаю всё.. но, только, не себя.. и т.д.
А знаем ли мы себя? Что мы делаем с чудовищем в себе? Надеваем на него милую маску морали, религии? Добропорядочности, как делает большинство? Или.. «человеческое», это последняя маска души, которую мы боимся снять? Потому что боимся исчезнуть: а вдруг.. мы всё это время преступно мало жили душой и любовью, собой — настоящими, что сняв «человеческое», мы — исчезнем? Как Вийон, на дорожках судьбы. В этом смысле примечательно, что образ главного героя — поэта-пропойцы, мерцает в рассказе, словно перегоревшая лампочка в тёмном парке: она вот-вот погаснет.
О, дорогой читатель! Не спеши возмущаться на него и спускать на него — мораль, этого цепного пса ада, которому всё равно кого разрывать: грешника, любовь, сердце, бога, человека.. Да, он пропойца и грешник, он мучается — жизнью, словно увидев её тайный ужас, он мучается — богом.. И он мучает свою жену — прежде всего, своей судьбой, то пропадая из её жизни, то появляясь вновь.. пьяный, иногда — с проститутками. Но давайте присмотримся к себе. Разве мы, не так же мерцаем в жизни? Изменяя душе — с проститутками обид, гордыни, сомнений и страхов, выпивая с ними до потери человеческого лика и потом появляясь вновь, в душе или в чувстве любви, от которой бежим и мучаем её и себя? Давайте сознаемся: Вийон — это чуточку все мы. В разной концентрации, разумеется.
Кадр из фильма "Жена Вийона" (2009).
Смотрел я его в тоске по смуглому ангелу, месяца 3 назад и даже не знал, что он по рассказу Дадзая, да он как-то прозрачно и смутно прошёл сквозь меня.
Теперь понимаю, что в фильме несколько расширили сюжетную линию и сместили акценты с жены, на "Вийона". Но фильм в общем, хороший.
На самом деле, Дадзай написал пронзительно-грустную сказку для взрослых, о чудовище и любви, о любви — как чудовище и чуде, и о жизни — как о главном чудовище. Дадзай написал, интимнейшую христианскую повесть о Рождестве, смерти и Воскресении. Другое дело… что не всем понравится такое «воскресение». Все хотят воскреснуть к новой жизни… под условной — сакурой, с сытыми крылышками.
А что.. если вы воскреснете — в аду, и вместе сакуры, на выжженной земле, будет расти лишь клочок перепуганной травки, да на небе, будет робко светить звёздочка, тоже, словно бы перепуганная и одинокая? И слово лисёнок из сказки Экзюпери, вашей ноги коснётся улыбчивая ручонка ребёнка? Скажем честно: если бы верующим всего мира, сказали, что именно так выглядит рай, и награда за муки, то верующих бы — поубавилось. Зато остались бы настоящие верующие и Жёны Христовы, для кого бог — это и есть, любовь, а всё остальное, — чепуха и бред. Даже рай — бред, по сравнению с любовью.
Я даже не уверен, была ли у реального Вийона — жена. Но как символ — это прекрасно и экзистенциально: жена того, у кого не может быть жены. Жена — призрака, жена чудовища и души, жена человека — этого изувеченного и прекрасного, одинокого чудовища. Итак. Жена живёт с мужем, поэтом-пропойцей, и у них есть маленький ребёнок. Видимо — с задержкой умственного развития. Этот ребёнок — символ жизни, нашего крестного пути (эта тема лишь прозрачно обозначена в рассказе, и читается он легко и даже весело, местами).
Если бы я ставил данный рассказ — в театре, то в моментах, когда жена ходит с ребёнком за спиной, неся его, как.. крест, я бы иногда заменял ребёнка — грустно улыбающимися, чеширскими крыльями за спиной несчастной женщины (прекрасный символ, на самом деле: у одних, этот ребёнок, обозначает — жизнь, у других — любовь, у третьих — творчество...), нет-нет, да поднимающих её вдруг, над этой чудовищной жизнью. Наш японский Вийон, как я сказал — поэт и пропойца. По сути — мёртвый человек. Или как ещё говорят — погибший. Погибли и отношения между мужем и женой, и сердце женщины — мертво, словно завядший цветок розы на далёкой и холодной планете, и лишь лисёнок-непоседа (ребёнок), время от времени ласкается к Розе, и она роняет на землю, последние лепестки.. Маленький принц — умер. Осталась лишь увядающая роза и слабоумный лисёнок.. Похоже на сказку Андрея Платонова. И на мою жизнь..
В один прекрасный день, перед Рождеством, наш поэт-пропойца ворует в баре — деньги, у хозяйки заведения. Она его выслеживает, вместе с мужем: тонкая тема соглядатайства, почти такая же тонкая, как моё запястье, или взгляд души, на тело, которое она покинула.. словно после ссоры, и сама перепугалась, что — покинула навсегда (ох, а чудесный образ, правда? Нет, всё же во мне дремлет поэт.. и смотрит на меня, из тёмного уголка сердца, прижав к груди.. письмо смуглого ангела, которое я не решился прочесть). Хозяева бара, словно демоны в аду, приходят к нашей японской Мадонне, держащей на руках умственно-отсталого мальчика: они требуют от неё — вернуть долг: может с этого и начинается наше рождение в жизнь? Мы словно отдаём за кого-то долги..
По своему забавная ситуация, что её муж, годами пил в баре, не платя денег, приходил туда с проститутками, о чём с удивлением узнаёт жена. Есть в этом что-то от нас: наши сокровенные желания, надежды… приходят к нам, пьют нашу душу — в долг, или платят в полгода — надеждой!, и нам кажется, что однажды утром, эти сияющие тысячи исполненных желаний и надежд, коснуться нас.. словно ангел в ночи — плеча. вернув долги.. Потому и впускаем к себе эту надежду-пропойцу, верно?
С одной стороны — это жадность. а по сути — обречённость души, на надежду. И забавно и грустно. И не менее грустно и забавно, как хозяйка заведения, в тайне от мужа своего возрастного — отдалась нашему Вийону! Потому что он.. аристократ. Почти тактильное ощущение долга, в несколько тысяч, переведённых до срока, в нежность касаний, поцелуев.. Ах, не корите её! Вспомните.. по каким причинам мы порой отдавались… надеждам, нагло обворовавших нас и изменяющих с другими!
Вот бы так судьба отдавала долги, да? Просыпаешься ночью.. а тебя целует кто-то в постели, хотя ты заснул один. Кто-то лижет твою правую ногу… И ты шепчешь вслух: Барсик, хоть бы это ты! Каким-то заикающимся жестом руки, ты крестишься, причём от страха, сразу — двумя руками, чтобы наверняка, и шепчешь снова: о, смуглый ангел, хоть бы это был ты! это ведь ты целуешь меня в плечо?
Знаете, что придумала наша японская Мадонна, с которой требовали долги мужа? Она взяла ребёночка на спину, словно — крест, и пошла утром в бар. Зачем? Она и сама не знала. Как и мы.. зачем живём и страдаем. Зачем-то соврала, что деньги будут завтра, что она отдаст их, за мужа.. Это вообще удивительный момент в рассказе: ложь в рассказе и маски — словно бы создание новой реальности, взамен изувеченной и распятой. Словно душа шагает в пустоту, и пытается жить в пустоте, как — в смерти, не столько отдаляя, по детски, неизбежное (знакомо, да? Обещать и себе и другим то — чего не можем исполнить, давая себе время на передышку и.. чудо).. Просто цветок надежды распустился на ладони…
Жена нашего Вийона, грустно улыбаясь, пока «завтра», с неумолимостью косматой кометы, приближается к земле, напросилась помочь в баре — официанткой. Таким образом, мы видим японское переложение ветхозаветной истории о Прекрасном Иосифе и братьях, продавших его в рабство. Жена Вийона, сама пошла в рабство, с ребёнком — жизнью. По сути, мы видим новую и безумно трагичную версию о Орфее и Эвридике: женщина, с ребёнком, сходит в ад — к любимому.
Любопытные разговоры мерцают между ними, словно мотыльки на берегу Стикса.
- Женщины не знают ни счастья, ни несчастья.
- А мужчины?
- Мужчины знают только несчастье и борются со страхами..
Или вот:
- Самое страшное это то — что где-то на этом свете существует бог.
Сказано так, словно речь идёт о раненом и замученном существе, прячущегося от людей, и лишь грустный вой его раздаётся по ночам. Так можно сказать и о любви, правда? Любви.. от которой мы бежим всю жизнь, бежим от себя, как от бога и жизни.. надевая спасительные маски, словно.. кислородные маски: потому что нам нечем дышать, ибо мы почти — умерли!
И ещё:
- В последнее время не спится, если не увижу тебя..
Какая-то.. адова романтика наоборот, согласны? Словно в фотографическом негативе. Жизнь — сон, женщина-сон. Жизнь стала смертью, кошмарным сном. Обычно, видя любимую женщину, мужчина теряет сон, или видит её во сне, а тут… сон наводит жена. Жизнь — как бессонница, словно одиноко слоняющийся дождь за окном.
Рассказ Дадзая чем-то напоминает изумительный рассказ Платонова — Река Потудань, по сути — река Стикс: там такое же следование Эвридики, за умершим возлюбленным, в ад. Но у Дадзая тональность совсем иная, хотя акустика сна — изумительна. Однажды, нашу японскую Мадонну, жену, поздно вечером, из бара, где она работала за мужа, провожал один посетитель, чуточку пьяный. Она там работала уже после того, как отдали долг: просто чтобы видеть любимого иногда.. пусть и с проститутками. Свидание в аду.. Провожали женщину, дождь и таинственный посетитель.
Символ ясен, как зацветший пень: из ада, женщину провожает.. демон, а по сути — грехи мужа. А что делают грехи мужей с женщинами? Правильно — насилуют. И тем поразительней отношение жены, к тому, что её изнасиловали, у неё же дома, пока муж пил в баре (чистое оборотничество!) — женщина не удивлена. И это может возмутить многих читателей, читающих искусство, как «газетные вырезки». Она просто оправила платье, грустно улыбнулась, взвалила крест себе на спину.. то есть, ребёночка своего, и пошла в бар к мужу. Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты.. на брошенное ими, тело. Не так ли мы со временем приучаемся реагировать на то, что жизнь нас — насилует? Словно это не с нами… словно это — сон! А где то есть.. настоящая жизнь, и мы вот-вот проснёмся..
Хочется добавить важный штрих: в то послевоенное время, официантки подрабатывали — проститутками, и потому неудивительно, на первый взгляд непонятная реакция друзей Вийона, пришедших в бар и увидевших там его жену: они подтрунивали над ней и унижали… исподтишка. Фактически, мы видим со стороны женщины — христианское опрощение: скажем проще: мы видим — любовь. Сойдя в ад за любимым, она пожертвовала всем: репутацией, гордыней, обидами.
Она разделась до души и бессмертия (вот это я называю совершенным интимом, который так редко достигается в сексе: легче суслика увидеть из окна поезда, смотрящего на поезда, с ласковым удивлением крестьянина, времён Толстого, на первые поезда, любуясь им как божьим чудом и ангелом.. Вот меня понесло, да? До сусликов дописался. Точнее.. допился, в муке тоски по смуглому ангелу!). И что удивительно, раздевшись до души и любви, как бы сделав шаг в сторону от «человеческого» (а его нужно иногда покидать, ласково, словно космонавты — землю, или суслик — норку, или душа — тело), женщина впервые за долгие годы ощутила вкус к жизни: она воскресла!
А муж? Если человек догадался, сорвав с себя последнюю маску, что он — чудовище, и потому и бежит от себя и жены, что делать? Грех наверное, не убежать окончательно, прежде всего — в смерть, и вместо этого, живым призраком являться жене и мучить её. И не меньший грех — не откликнуться на любовь жены, словно факел горящей в пещере Орфея, желая вывести его из ада. Быть может главный грех, это не убийство и не гордыня и не прочий список библейский, больше похожий на грустный счёт в ресторане, где ты хорошо так «погулял». Для бессмертной души, все эти «правонарушения» десяти заповедей — лишь детские ссадинки. Нет, настоящий смертельный грех — это противление любви.
А ещё.. грех и ужас, жить без цели, в пустоте. Но это особый, свой, камерный грех. И Дадзай прекрасно показал, что душа, живущая без любви и без цели — превращается в урода и монстра, и зарастает дождём, как травой. Правда, Дадзай, лишь шёпотом, который услышат не многие, и то, лишь после третьего бокала вина, намекнул: все люди живут без цели… как и сама жизнь. С той лишь разницей, что большинство людей прячут своё уродство бесцельности жизни, за ложными целями, «добропорядочными», сытыми целями, в которых душа — спит, или тихо уродуется. Что лучше? Быть монстром, но живым, или человеком.. но умершим? Думаю, большинство выберут — быть мёртвым человеком. В плане — души, разумеется. Вот основная и тайная религия большинства. В этом — тайный трагизм гамлетовской тональности рассказа.
И всё же, самое поразительное (и самое тайное! Но третий бокал вина делает всё — явным!) воскрешение в рассказе, это — Дадзаевское. Да, он был поэтом и пил.. как герой рассказа, бежал от себя и людей, и в итоге, покончил с собой, бросившись с девушкой одной — в воды Стикса (назовём это так). Катарсис рассказа в том, что Дадзай, с его нежной и ранимой женственной душой, ведя рассказ от лица женщины, красотой рассказа вошёл в ад своей души. Эвридика сошла в ад за любимым… и вышли двое: женщина и ребёнок, с улыбающимися ручками в синеве. Дадзай сошёл в ад рассказа — мужчиной, а вышел — красотой и любовью женщины. А как же муж? А разве был.. муж? Была просто жизнь и её беспредельный ужас, и был дождь, и смех ребёнка в темноте, и ещё был одинокий вой раненого бога в апрельских зарослях травы.
30 понравилось
