И вот что, доктор… – ласково щурясь в танцующих бликах огня, проговорила Любка. – Вы моих денег мне не давайте… Складывайте где-нибудь… чтоб я места не знала…

– Мне! Мне опасно! Ой, не могу… Ой, насмешили, Ринмихална… – Она искренне веселилась. – Мне – опасно! Значит, не вам с моей уголовной рожей, а мне – с вами… Ох, ну дожились… Ну, умора… – И не сразу успокоилась.

Царица тряхнула тяжелой бижутерией и сказала на идиш:
– Гриша, хватит лысину чесать. Тут приехала одна счетовод в тулупе, привезла какого-то турка на итальянской подкладке.
– Говори по-русски, – сказал на идиш усталый голос. – Сколько тебе повторять! Мы не знаем, куда эта счетовод захочет стукнуть про шовинизм на местах.

– …И приходится все время брюки носить, – торопливо пояснял оправдывающийся голос, – потому что у меня ноги полные…

– Полные?! – воскликнул властный голос. – А что, нужно, чтоб худые были? Ты ими что – в зубах хочешь ковырять?!

Любопытное то было время: изображать евреев в текущей литературе считалось не то чтобы запретным, но нежелательным, а лучше сказать, не совсем приличным. Если сравнение перевести в плоскость кожно-венерологическую (а оно почему-то просится именно в эту плоскость), то так примерно: не сифилис, нет, но неприятный некий грибок.

Устал я от всего страшно, от чёрной пустоты, которую, словно дупло в дереве, выжгла во мне горечь.

Бойся внезапной женской нежности. Это нежность подползающего удава, заранее жалеющего свою жертву.

Я как увижу эти ряды формул, так мне тошно становится, вот здесь, под ложечкой. Упрусь взглядом в цифры и ничего не хочу понимать. Организм протестует.

Почему это тебе плевать на Запад, поинтересовался я, плевать никуда и ни в кого не следует, па, это некрасиво, а то плюнешь, сказал я ему, и попадёшь ненароком в Эриха Марию Ремарка, или в Федерико Гарсиа Лорку, или в Габриэля Гарсиа Маркеса, будет неловко... Запад люблю? Конечно люблю, па, я всё люблю: и Запад, и Восток, и Юг, и Север.

Да, я начитался. Есть такая слабость. Вот именно, не порок. И даже, как принято считать, достоинство.

Я знаю по опыту, что Гришке не нужны мои советы. Не за советами он потащил меня в бездарный «Ветерок». Гришке нужно было выговориться, чтобы сидел напротив человек с родным лицом, чтобы кивал, не перебивал и всё понимал. Поэтому я время от времени только подбрасывал междометия в сумбурную горечь его слов, как подбрасывают полешки в костёр.

Плевать Люся хотела на начальство, ибо главное её начальство – судьба – давно уже согнуло Люсю в старое колесо.

Снежинки летели так тихо, так редко и потерянно, что казались случайно упущенными где-то в ведомстве небесной канцелярии; одна тщилась догнать другую, другая – третью, но не завязывалось морошливой круговерти, и потому чудилось, что в стылом воздухе витают одиночество и напрасно прожитая жизнь.

Я по профессии корректор. Знаете, напряжённая, очень вредная работа. Вкус к жизни отбивает. Абсолютно неинтересно, например, с людьми иметь дело. Разные ситуации там, слова, чувства... Всё время кажется, что это я уже корректировала у какого-то писателя. Профессиональное... Ничего не поделаешь.

Непечатные вопли души иногда вырывались из тетрадного плена на волю.

Ту эпоху уже назвали эпохой застоя, и я, чувственно воспринимая мир, представляю себе некое огромное, неопрятное, лежачее тело общества, по жилам которого вяло течёт застойная кровь, бессильная снабжать сосуды мозга для полноценной деятельности.

Вся она, плотно схваченная тонким чёрным джемпером, чёрными брюками, чёрным велюровым пиджачком, в котором плечи её казались надменными, строгими, хрупкими, была похожа на старинное украшение из благородного серебра в чёрном бархатном футляре.

Володя, помню, ходит, ходит по комнатушке этой, попишет немного и снова ходит. Потом вдруг бросится на диван, руки за голову заломит и восклицает трагически: «Почему я так много работаю?! Ну почему я так много работаю?! Потому что мне лень остановиться».