– Когда ты была маленькая, мы жили в Кенилворте, у наших соседей была собака, золотистый ретривер. Не знаю, помнишь ли ты ее.
– Смутно.
– Собственно, это был кобель. Стоило какой-нибудь суке появиться поблизости, как он забывал обо всем на свете, становился неуправляемым, и хозяева с павловской регулярностью лупили его. Продолжалось это до тех пор, пока бедный пес не запутался окончательно. В итоге он, почуяв запах суки, принимался метаться по двору, прижав уши, поджав хвост, скуля и норовя где-нибудь спрятаться.
Он замолкает.
– Не понимаю, к чему ты это? – спрашивает Люси.
И действительно, к чему?
– В этом зрелище было нечто настолько постыдное, что оно приводило меня в отчаяние. Мне кажется, можно наказывать собаку за какой-то проступок, скажем за изжеванную тапку. И собака примет наказание как должное: сжевала – получи. Но вожделение – это совсем иное дело. Ни одно животное не сочтет справедливым наказание, полученное за то, что оно следовало своим инстинктам.
– Значит, мы должны позволить мужчинам без удержу следовать их инстинктам? В этом и состоит мораль?
– Нет, мораль не в этом. Постыдность увиденного мной в Кенилворте в том, что бедный пес возненавидел собственную природу. Его больше и бить-то было не нужно. Он старался наказать себя сам. Всего лучше было бы пристрелить его.
– Или кое-что отрезать.
– Быть может. Но думаю, в глубине души он предпочел бы пулю. Предпочел бы другим предлагаемым ему возможностям: с одной стороны, отказаться от своей природы, с другой – провести остаток дней, слоняясь по гостиной, вздыхая, обнюхивая кошку и жирея.
– И ты всегда держался таких взглядов, Дэвид?
– Нет, не всегда. Временами прямо противоположных. Считал вожделение бременем, без которого мы вполне могли бы обойтись.
– Должна сказать, – произносит Люси, – что сама я склоняюсь к последней точке зрения.
Ваша оценка
4 понравилось
