Графиня де Монсоро. В двух частях. Часть 1

И действительно, чувство взаимной симпатии обычно возникает от первого впечатления: прямой взгляд и открытая улыбка вызывают ответный ласковый взор и улыбку.

- Но я подумала, ведь теперь госпожа Де Монсоро - вдова.

• То же самое говорил себе я
• После того, как убили его?
• Нет, до того.

- И вы мне больше ничего не скажите?

• До завтра
• Только до завтра?
• До завтра и до конца жизни!

Стариковские глаза не терпят слёз, и когда старики плачут, слёзы выжигают им глаза.

– Да, это шпаги, но шпаги освященные, друг мой.
– Кем?
– Самим папой, нашим святейшим отцом. Он оказал мне эту милость. Чтобы доставить ящик в Рим и обратно, потребовалось двадцать лошадей и четыре человека. Но зато у меня есть шпаги.
– Острые? – спросил гасконец.
– Конечно. Но главное их достоинство, Шико, в том, что они освящены.
– Само собой. Однако все же приятно сознавать, что они к тому же еще и острые.

– Гм! Гм! – хмыкнул он.
– Ты ничего не отвечаешь?
– Как же, я отвечаю: «гм! гм!» По-моему, это означает очень многое.

Увидев, что Шико спит столь добросовестно, все перестали обращать на него внимание.
К тому же давно уже вошло в привычку относиться к Шико как к предмету меблировки королевской опочивальни.

– Ты тревожишься о своих друзьях, – воскликнул Шико, подталкивая короля к залу, где им уже накрыли на стол, – ты их оплакиваешь, словно мертвых, а когда тебе говорят, что они не умерли, все равно продолжаешь плакать и жаловаться... Вечно ты ноешь, Генрих.

Сын мой, терпение такая прекрасная добродетель... за неимением других!

У герцога де Гиза есть армия, у господина кардинала – церковь, а у господина Майеннского – буржуазия; располагая этими тремя силами, можно заставить народ поверить почти во все, что угодно.

Подобно всем ревнивцам, граф не представлял себе, что у всего остального человечества могли найтись иные заботы, кроме одной – мучить его.

Затем, так как он был человеком безгранично преданным и понимал, что в этом тесном жилище любовь Бюсси, оказавшаяся под угрозой, будет очень нуждаться в его содействии, он снова сблизился с Гертрудой, которая начала с того, что отколотила его, и кончила тем, что простила ему.

– Как ваша любовь? – сказала Жанна, перевязывая свой букет золотой тесьмой.
– Умирает, – ответил Бюсси.
– Полноте! Она лишь ранена и потеряла сознание, – вмешался Сен-Люк.

Глава XXXVI,
которая является всего лишь продолжением предыдущей, сокращенной автором по случаю новогодних праздников

– Хорошо, пусть весь мой двор соберется в большой зале, а меня пусть оденут в черное: когда имеешь несчастье разговаривать со своим братом через посла, надо иметь похоронный вид.

– Ах, государь, – воскликнул Сен-Люк, целуя королю руку, – наконец-то я снова нахожу своего любимого господина!
– Да, но я тебя не нахожу, – сказал король, – или, во всяком случае, нахожу таким исхудавшим, мой бедный Сен-Люк, что не узнал бы тебя, пройди ты мимо.

Но вскоре король различил во взглядах придворных зависть, бушевавшую в сердцах большинства из них. Отсюда он заключил, что Сен-Люк совершил нечто такое, на что большинство собравшихся было неспособно, то есть что-то хорошее.

«– Что ж, теперь, видите, кровотечение уже остановилось. Все идет хорошо. Тем лучше! То есть тем хуже.
– Как! Тем хуже?
– Тем лучше для вас, разумеется, но тем хуже!.. Я знаю, что хочу сказать. Любезный мой господин де Монсоро, боюсь, что буду иметь честь вылечить вас.
– Как! Вы боитесь?
– Да, я-то себя понимаю.
– Так, значит, вы считаете, что я поправлюсь?!
– Увы!
– Вы странный врач, господин Реми.» (Графиня де Монсоро, Александр Дюма). PocketBook Reader