Девятнадцать стражей

Я пацифист, но я сейчас начну стрелять!

Не дурак, но умен в меру.

Тебе кто-нибудь уже говорил, Висенна, что у тебя прекрасные волосы? Такой цвет называется медным, верно?

— Нет. Рыжим.

Место было мрачное,неизученное, и земляне искали здесь и везде кислородные планеты-- дышать уже было нечем. Поэтому, когда звездолет подошел к кислородной планетке, робот Стабилизатор заорал нечеловеческим голосом: "Земля!

Да, мужики. Госпожа она махонькая, но сила ее большая. Вне разумения нашего сила эта и пугает нас, но к помощи нашей послужит!

– Но разве мы сможем жить, если всегда придется только терпеть?

Безнадежность моего чувства вызывала, по-моему, у окружающих одновременно жалость и зависть, хотя они, как известно, несовместимы. Иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь подшутил надо мной, усмехнулся бы, чтобы я мог взорваться, нагрубить и вообще вести себя хуже других. Никто себе этого не позволял. В глазах моих товарищей я был блаженно болен.

– Мне не больно, – ответил я, не поворачиваясь.
– Потом будет больно, – вздохнул доктор.

– А я бы полюбила тебя, если бы мы были с тобой одной крови?
– Не знаю. Я сначала полюбил тебя, а потом узнал, что никогда не смогу быть с тобой вместе.
– Спасибо.

Снегурочка внесла в нашу жизнь что-то хорошее, заставляющее всех непроизвольно прихорашиваться, быть благороднее и добрее, как перед первым свиданием.

Это было бессмысленным занятием —из тех бессмысленных занятий, которые нельзя бросить, не доведя до конца...

И откуда только в вас, людях, такая страсть к истязаниям, мучительству? Вдобавок - ненужному?

Про такое говорят — «камень на сердце», но на самом деле там не камень, а песчинка. Песчинка, которую сердце — или, может, душа? — слой за слоем обволакивает перламутром, чтобы избавиться от тупой саднящей боли. Получается жемчужина. Небольшая. Возможно, всего одна. Но время — забавная штука, и скоро их оказывается много...

На службе я тоже агрессивен, хотя по натуре пацифист. Такое мое внутреннее противоречие.

Обычно, когда говорят о великом прошлом, просто пытаются оправдать свое весьма посредственное настоящее.

Корабль коснулся дна пологой впадины и, вместо того чтобы замереть, продолжал двигаться, словно хотел зарыться в камень. Каменное ложе не поддалось металлу, и корабль стал расползаться, словно упавшая на стекло капля. Движение это замедлялось брызгами, лениво и беззвучно; какие-то части отделялись от массы корабля и черными точками взлетали над долиной, словно отыскивая удобные места для того, чтобы улечься и замереть. А потом это бесконечное движение, продолжавшееся около минуты, прекратилось.

...в каждом из нас, если хорошенько покопаться, найдется что-нибудь этакое, какая-нибудь зараза, которая живет себе и живет, хотя вроде бы давно должна была нас прикончить. Можно об этом знать, можно вообще не подозревать. Но рано или поздно…