Рассечение Стоуна

И только сейчас все это сошлось воедино, обрело четкие очертания, сейчас, когда любовь между отцом и сыном, казалось можно было пощупать и сама мысль о том, что эта любовь закончится и останется только в памяти, представлялась кощунственной.

Работа была для него пищей, водой, женой, ребёнком, образом жизни, религией.

Жизнь обидела его, что у него хорошо получается только две вещи: болеть и страдать.

- Смерть исцеляет все болезни, не так ли? Ни один человек не готов услышать такую весть, кем бы он ни был. Мне шестьдесят пять лет. Старик. Я прожил хорошую жизнь. Я хочу встретиться с моим Господом и Спасителем. - Озорной огонёк загорелся у него в глазах. - Но не сейчас.

- А что определяет настоящего хирурга? - спросил я.

• Страсть,- немедленно ответил Гхош. - Мастерство. Ловкость. Руки у него всегда были "спокойные". Никаких лишних движений, драматических жестов. Все банально, незатейливо.

Прежде всего, у страдания белые одежды и пошиты они из хлопка.

Ошибки богача покрываются деньгами, ошибки хирурга покрыва

• Стоун слушает, - повторил он, и голос его звучал совсем близко, словно он находился со мной в одной комнате и ничто не разделяло два наших мира.

«Ни за какие деньги не восстановишь надломленный дух, не достучишься до тщеславного, эгоистичного сердца…»

Купер так приятно растягивал слова, так располагал к себе своими мягкими, любезными манерами, будто жизнь доселе доставляла ему одни радости и никогда не переменится к худшему.

Так вот какая она, храбрость – я стою оцепенелый, онемевший, пальцы в крови, меня обнимает девчонка, сердце колотится, – ну и храбрец из меня, чудо!

Жизнь уходила у него из глаз с той же легкостью, с какой капля росы скатывается с лепестка розы.

– Давайте мы его толкнем. Вы залили двигатель, и иначе его не заведешь. – Это Это Шива.
– Когда доедете до самого низа, включите первую передачу, – подхватил я. – Моментально запустится.
Он изумленно оглянулся. Бессловесные заговорили, надо же. Да еще на его родном языке.
– Он так его заводил?
«Он никогда его не заливал», – подмывало меня сказать.

Не могу сказать, почему мы трое не послушались Розину, а отправились вслед за ней. Храбрость тут была ни при чем. Скорее всего, бежать куда-то показалось нам куда страшнее, чем остаться рядом с единственным взрослым, на которого мы могли положиться.

Таким же таинственным образом, как выпадали молочные зубы и появлялись постоянные, во мне зрели застенчивость и стыдливость, сдерживающие любопытство; я бы постеснялся лезть к Хеме с такими вопросами. У Шивы тоже выросли постоянные зубы, но стыдливость его, как видно, обошла стороной.

Только все эти слова, написанные и сказанные, просто солнечные зайчики на поверхности глубокой и бурной реки, а что на дне, неизвестно;

Разумеется, я не познал подлинных несчастий и одиночества, но муссон навевал именно такое настроение. Несправедливость лондонского Адмиралтейства, злосчастная морская болезнь, оспа детей… Все это было очень мне близко, хотя мои беды и не шли ни в какое сравнение.

Меня потрясло лицо Генет. Казалось, ей были известны подводные течения, что правят миром, в котором мы живем, она будто знала все заранее. Ничто не могло ее удивить.