Если два соседа не могут решить спор и дело доходит до драки, то они идут к судье, и тот наказывает зачинщика. Но если между собой не могут договориться важные министры, то они развязывают войну. Устраивают массовые убийства. Если какой-нибудь голодный бедолага украдет хлеб, его посадят в тюрьму; если пьяный разобьет окно, его заставят платить штраф; если кто-нибудь совершит убийство, его казнят; но когда эти важные господа совершают сотни, тысячи, миллионы убийств, они называют это войной и не считают нарушением закона.

Я вошел в демобилизационную комиссию, где фронтовики могли рассчитывать на совет и поддержку. Там мне объяснили, что я больше не гражданин Австрии. "Но я же за Австрию четыре года воевал", - возразил я. "Да, - отвечал мне чиновник, - мне очень жаль, я крайне сожалею, но это было ошибкой." - "У меня есть награды, я бежал из плена!" - "Очень сожалею, но это была ошибка!" - "А если бы я сдох вашей этой геройской смертью?" - спросил я его. - "Очень сожалею, но это тоже было бы ошибкой". - "Ну, слава богу, я хотя бы этой ошибки не совершил".

Так я впервые посмотрел врагу в глаза. Но какие глаза у человека, которого ожидает смерть, а потом вдруг она отворачивается, ничего ему не сделав! Это невозможно описать. Это можно только «изобразить». Этой ночью я думаю о том, что после войны хочу сыграть две роли: истерично матерящегося Черни с его злыми, бегающими, колючими глазками и этого врага с мягким, как бархат, выражением лица, со взглядом отмеченного смертью человека, которому только что снова подарили жизнь. Две превосходные роли, для которых кто-то должен написать текст, чтобы я сыграл их на сцене. Пусть все увидят, какие бывают люди!

Однажды вечером я стоял на сцене и почувствовал нечто такое, что уже никогда меня не отпускало. Никогда прежде я не ощущал свое тело так отчетливо. Я чувствовал кончики своих пальцев и кожу головы, пальцы ног, сердце, а особенно сильно я чувствовал свой желудок. Актеры, игравшие вместе со мной на сцене, уже не были моими личными врагами или друзьями: это были и в самом деле мои родственники, моя семья — дед, отец, мать, братья и сестры. И из переполненного зала до меня докатилось нечто, что сложно описать: как будто от взглядов и ушей зрителей, от их дыхания и внимания исходило электрическое, невидимое напряжение, которое пронизывало меня насквозь, укрепляло меня, проникало внутрь и с новой силой выплескивалось наружу. Тот священный восторг, что охватил меня во время первого посещения театра, теперь нахлынул из совершенно других источников. Он гипнотизировал меня и приковывал к себе. Попробовав этот мир на вкус, я теперь ощущал великий голод, великую жажду: театр, театр, театр.

я никогда не был тем, кого принято называть «закрытым человеком», одиночкой или индивидуалистом. Я всегда любил людей. Я любил ходить на многолюдные собрания и демонстрации, любил бывать в театре, кино, цирке или на скачках, одним словом, везде, где было много народу. Скопления людей возбуждают меня, побуждают к действиям, делают меня счастливым, возвышают и доводят до экстаза. Когда меня окружает много людей, мое любопытство смотрит во все глаза. А любопытство — это мое шестое чувство или третий, после еды и любви, инстинкт.

"Наш отец и правитель, наш добрый кайзер, ни днем ни ночью не смыкает глаз, переживая за вас, своих детей, за которых он неустанно молится. И он надеется, что когда вы поймаете итальяшку, вы от души воткнете ему штык в живот и провернете пару раз." "А сам привязывает, старый ты козел !", - вырвалось у одного призывника, который трижды терял сознание на столбе и сейчас еще дрожал от возмущения. "Что он сказал ?" - спросил нафталинный старичок. "Ваше превосходительство, он сказал : " Да здравствует Его Величество !" - быстро нашелся с ответом наш капитан Вайгель, немного полноватый офицер запаса, а в гражданской жизни - адвокат, которому сам Бог велел выкручиваться из таких неловких ситуаций.

Так в шестнадцать лет я вместе со своим другом-ровесником Шлюссельбергом оказался в Берлине. Городенку, Залещики, Станислав и Львов можно было изучать, наблюдать, исследовать. Я набирался впечатлений и сравнивал. Здесь же не я приехал в город, а город меня переехал. У меня было такое чувство, будто на меня набросились, напали, будто меня тянут во все стороны новые люди, новый ритм, новый язык, новые обычаи и нравы. Я должен был сохранять бдительность, смотреть во все глаза, напрягать мышцы, чтобы меня не затоптали, не раздавили, не смяли.

Однажды у Лёвенталя я разговорился с невысоким бледным человеком с длинными волосами и шейным бантом. Он тоже ругал плохую игру и дешевые пьесы - на этой почве мы с ним и познакомились. Его фамилия была Шидловер. Мы сдружились и часто встречались. На моем жизненном пути это был первый актер с чувством социальной и культурной ответственности. Театр он считал не просто местом для веселого времяпрепровождения, где люди смеются над дешевыми шутками. Он хотел, чтобы театр пришел на смену синагогам и церквям. Сцена всегда должна быть выше зала, чтобы приподнимать зрителей над повседневностью, возвеличивать их дух, настраивать их на торжественный лад.