Цвет жизни

Для любви не важно, на кого ты смотришь; для любви важно, кто смотрит.

На лице у неё было выражение, какое я видела, пожалуй, только на картинах в музеях: любовь и одновременно печаль, и обе настолько глубокие, что, смешиваясь, они рождали какое-то новое мощное чувство.

Не всё, с чем сталкиваешься, можно изменить. Но ничего нельзя изменить, пока с этим не столкнёшься.

Джеймс Болдуин.

Рождение ребёнка - это чудо! Но в тот день я стала свидетелем чуда ещё большего. Когда Кристина держала меня за руку, а госпожа Мина держала за руку маму, на один миг, на один удар сердца, на один вдох вся разница в образовании, в богатстве и цвете кожи исчезла, развеялась, как мираж в пустыне. В это мгновение все были равны.

Я знала лишь то, что в этот снежный день я увидела самое начало чьей-то жизни. Я была рядом с тем малышом до того, как кто-то или что-то в этом мире успело его разочаровать.

Он здесь единственный мёртвый ребёнок. Я беру его на руки. Держу его так, как держала бы, если бы мне это было позволено. Я шепчу его имя и молюсь за его душу. Я приветствую его в этом расколотом мире - и на одном дыхании прощаюсь с ним.

Мне безумно хочется смотреть на него, из плоти и крови, и знать, что мы с Брит оказались в состоянии создать нечто настоящее, твёрдое из материала такого размытого и эфемерного, как любовь.

Корин из тех людей, для которых жизнь - это промежутки между кризисами.

Мама приговаривала: "Ну и что, что я должна пробираться через снежную бурю! Подумаешь, велика важность! Но не дай Бог, госпоже Мине самой придётся намазывать арахисовое масло на хлеб".

Правосудие не будет торжествовать до тех пор, пока непотерпевшие не станут негодовать так же, как потерпевшие.

Интересно, почему ясность, всегда такая чертовски белая?

Дети - они как чистый лист. Они не приходят в этот мир, наделёнными взглядами родителей, или надеждами, которые даёт церковь, или способностью делить людей на группы - те, которые им нравятся, и те, которые не нравятся. Приходя в этот мир, они не имеют ничего, кроме потребности в комфорте. И они примут его от кого угодно, не оценивая дающего.

- И что потом?

Это хороший вопрос. Вопрос, который трогает меня до глубины души. Что лучше: не знать жестокую правду или делать вид, что её не существует? Или противостоять ей в открытую, пусть даже это знание грозит обернуться бременем, которое ты будешь нести всю жизнь.

- Ну, Мэри умеет общаться с такими прибабахнутыми. Я уверена, она всё уладит.

"Вряд ли, если только не сделает меня белой", - думаю я.

У ненависти есть своя иерархия, и у каждого она имеет свою форму. Лично я, Терк Бауэр, ненавижу латиносов больше, чем азиатов, а евреев - больше, чем латиносов. На самом верху этой диаграммы презрения находятся чёрные. Но даже больше, чем любую из этих групп, я ненавижу Белых антирасистов. Потому что они - предатели.

У нас такая политика: если новорожденный умирает, мы никогда не забираем его у матери. Если скорбящая женщина хочет держать своего ребёнка 24 часа, мы позволяем ей это. Мы ждём, когда мать будет готова отпустить его.

Интересно, как быстро глянец, данный природой, стирается воспитанием?

- Белые люди не правят миром, Адиса, - возражаю я. - Есть множество успешных цветных. - Я называю первые три имени, которые приходят в голову: - Колин Пауэлл, Кори Букер, Бейонсе...

- ... и всё они светлее, чем я, - заканчивает за меня Адиса. - Знаешь, что они говорят: чем глубже в трущобы, тем темнее кожа.

- Кларенс Томас, - вспоминаю я. - Он темнее тебя, и он судья в Верховном суде.

Сестра смеётся:

- Рут, он такой консерватор, что у него, наверное, даже кровь белая.

- Я пытаюсь сказать тебе другое: когда Уитни увидит, какой ты особенный, она сама захочет быть с тобой. А если нет, то за неё не стоит и бороться.

Я живу в белом обществе, у меня белые друзья. Я отношусь к ним так, как хочу, чтобы относились ко мне: глядя на индивидуальные человеческие достоинства, а не на оттенок кожи.