Мама стояла рядом и улыбалась, но улыбки у нее сегодня были кривые, точно сваренные из резинок от банок для варенья.

- У нас есть время поболтать? - прошелестел дедушка своим странным тихим голосом и положил Герману руку на плечо.

• У меня на кухне что-то пригорает.

— Ну и ну, — сказал он. — Дедушка всегда дедушка, хоть он и умер. — Он задумался над своими словами. — Герман всегда Герман и никто другой. Это я вам обещаю!

Он сидел под серыми голыми ветками и был похож на ничейный подарок, который никто не удостоился упаковать и перевязать ленточкой.

Герман понял в эту же секунду, что проиграл, хотя и выиграл.

Улицы печальный и все ведут не туда, утро воскресенья — самое одинокое и тоскливо время, это день, когда Бог поспал все на свете и забыл включить земную сутолоку.

Он должен был сразу увидеть,  что сегодня воскресенье,  другие дни не бывают такого цвета. Воскресенье серое,  как псалом в концерте по заявкам.

Белый все-таки очень странный цвет; по сути, он и не цвет вовсе. Тем не менее Герман мог рассмотреть тонкие маленькие хлопья, они видели в воздуха; наверное, бог загорал на облаках под синим небом и обгорел слегка, вот у него кожа на плечах и облезает.

Улицы печальны и все ведут не туда.

Улицы были немы, как старые сны, и следы его не отпечатывались на снегу.

Герман шел вперед. Куда точно, он не знал.
Поэтому шел себе и шел, да и все.

—  Скоро будет готов твой парик, заказной. Он из настоящих волос, по мерке. В нем будет гораздо лучше.
—  Я урод, — прошептал Герман в подушку.
Мама наклонилась к нему.
—  Что ты сказал?
—  Урод я! Урод!
—  Герман, не говори так. Не бывает уродов.
—  Значит, меня нет.

— Что ты сегодня придумаешь в свое оправдание, Герман Фюлькт?
— Я спасал старушку, на нее напала лиса, — ответил Герман.
— Лиса, вот оно что. И в каком месте она напала на старушку?
— Прямо посреди аллеи Бюгдёй.
— Ну надо же. Не сочти за труд, расскажи нам, как ты победил этого страшного зверя.
— Когда я подбежал, лиса была уже мертва. Она висела у старушки на шее, она была отравлена.

– Чего тебе больше всего хочется на Рождество? – спросил папа.
Герман промолчал.
– Глупый вопрос?
– Ну да. Вот тебе, пап, самому чего хочется?
– Сюрприза.
– И мне.

– Как тебя сегодня стричь? – спросил Пузырь, накачав кресло до нужной высоты и утирая от усилия пот.
– Как брата.
– А какая у брата стрижка?
– А вот и нет у меня брата!

Мам, а ты когда-нибудь ела листья?
— Я однажды наелась смолы. Но это давно было, еще до твоего рождения.
— Тогда прорвемся, — сказал Герман.

Герман наконец разобрал, что там ползает по полу. Черепаха.
— Не бойся. Это Время. Стоять! — завопил Бутыля, но черепаха продолжала свой путь и уползла под комод.

Герман сорвался с места и с топотом понесся к входной двери. Как обычно, он оказался последним. Как-то по радио он слышал - не то в утренней воскресной программе, не то в концерте по заявкам, - что последние станут первыми. До сих пор такого не случалось.

Сыпал дождь. До зюйдвестки он шел тихо, потом стукался о нее и медленно скатывался дальше перед носом у Германа. Он высматривал в каплях своё отражение, но не видел ничего, кроме пустых прозрачных слёз, они наворачивались на глаза и падали уже из них.