Ночь

Я никогда не забуду лица детей, которых бросали в огонь, полыхавший под безгласной лазурью небес.
Я никогда не забуду пламя, без остатка пожравшее мою веру.
Я никогда не забуду ночную тишину, навсегда лишавшую меня желание жить.
Я никогда не забуду те мгновения, что убили моего Бога, а мою душу и мои мечты превратили в душную пустыню без людей.
Я никогда ничего не забуду, даже если буду обречен жить вечно, как сам Господь. Никогда.

Я надеюсь, что для всех вас это окончится благополучно. Но вы сами должны помочь успеху.

Нам неизвестна цена ни одной капли крови, ни одной слезы.

Вот тебе добрый совет: не отдавай больше свой хлеб и суп старику. Ты уже ничем не можешь ему помочь. А себя ты погубишь… Тебе бы следовало, наоборот, брать его пайку…
Я слушал его, не перебивая. Он прав, согласился я в глубине души, не решаясь самому себе в этом признаться.

Каждый из нас был царем природы, властелином мира. Мы забыли обо всем: о смерти, об усталости, о собственных потребностях. Сильнее мороза и голода, сильнее пуль и желания умереть, мы, бродяги и смертники, безымянные номера, - мы были единственными людьми на всей земле.

Я щипал себя за щеки. Жив ли я еще? Может, я сплю? Я не мог поверить своим глазам. Как это может быть, что сжигают людей, детей и мир молчит? Нет, это невозможно. Это кошмарный сон. Сейчас я внезапно проснусь с колотящимся сердцем и снова увижу комнату своего детства, свои книги…

Нельзя терять надежду, даже когда меч уже занесен над твоей головой, - так рассуждали наши мудрецы.

«Душа онемела от безразличия. Здесь или в другом месте — какая разница? Околеть сегодня, завтра или позже? Наступила долгая, бесконечно длинная ночь.»

«Дни были похожи на ночи, а ночи оставляли в душах осадок темноты.»

«В гетто правили не немцы и не евреи, а иллюзии.»

Человек поднимается к Богу с помощью вопросов, которые он Ему задает. Это и есть истинный диалог. Человек спрашивает, а Бог
отвечает. Но мы не понимаем этих ответов. Их невозможно понять, потому что они исходят из глубины души и остаются там до самой смерти.

Если Вечный - в самом деле Вечный, то последнее слово для каждого из нас остается за Ним.

Я был всего лишь пеплом, но чувствовал себя сильнее, чем этот Всемогущий, к которому моя жизнь была привязана так давно. Я стоял посреди этого собрания молящихся, наблюдая за ними как посторонний.

Мои глаза открылись, и я оказался одинок, чудовищно одинок в мире - без Бога и без человека. Без любви и милосердия.

Я был обвинителем,
а Бог - обвиняемым.

Случалось ли нам когда- нибудь задумываться о таком последствии ужаса, которое, хотя и менее заметно и не так бросается в глаза рядом с другими, но для нас, людей веры, есть самое худшее?

Не всегда самое сильное воздействие оказывают на нас те события, в которых мы непосредственно участвовали.

Не знаю, как долго он играл, меня сморил сон. А когда занялся день, я открыл глаза и увидел мёртвого Юлека. Рядом валялась растоптанная, убитая скрипка, и это маленькое раздавленное тельце перевернуло мне душу.

Я взорвался: «Какое тебе до этого дело? Мы что, должны верить Гитлеру, как пророку?»

Его тусклые, потухшие глаза уставились на меня. Наконец, он сказал устало: «Я верю в Гитлера больше, чем в кого-либо другого. Он единственный, кто сдержал свои обещания — все свои обещания еврейскому народу». 

К яме подъехал самосвал и вывалил свой груз......

..........

Кто-то начал читать Кадиш — молитву об умерших. Я не знаю, случалось ли когда-нибудь прежде за долгую историю евреев, чтобы люди читали заупокойную молитву по самим себе.

«Йитгадал ве йиткадаш шмей раба… да будет Его великое Имя возвеличено и освящено…»