Цитаты из книги Морфий

Историку же: в Лито не было ни стульев, ни столов, ни чернил, ни лампочек, ни книг, ни писателей, ни читателей. Коротко: ничего не было.

Он стыдливо улыбался и объяснял, что не шутит. Шляпу продает потому, что у него деньги украли. Он лгал! У него давно уже не было денег.

Сгинул город у подножия гор. Будь ты проклят… Цихидзири. Махинджаури. Зеленый Мыс! Магнолии цветут. Белые цветы величиной с тарелку. Бананы. Пальмы! Клянусь, сам видел: пальма из земли растет. И море непрерывно поет у гранитной глыбы. Не лгали в книгах: солнце в море погружается. Краса морская. Высота поднебесная. Скала отвесная, а на ней ползучие растения. Чаква. Цихидзири. Зеленый Мыс.

С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд.

С того времени мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала белье на веревке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже.

Беллетрист Юрий Слезкин сидел в шикарном кресле. Вообще все в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом.

Дома. Утес и море в золотой раме. Книги в шкафу.

Черт в склянке. Кокаин - черт в склянке.

Не могу расстаться с моим кристаллическим растворимым божком.

Четыре укола не страшны.

Голодный, поздним вечером иду в темноте по лужам. Все заколочено. На ногах обрывки носков и рваные ботинки. Неба нет. Вместо него висит огромная портянка. Отчаянием я пьян. И бормочу: – Александр Пушкин. Lumen coeli. Sancta rosa. И как гром его угроза. Я с ума схожу, что ли?! Тень от фонаря побежала. Знаю: моя тень. Но она в цилиндре. На голове у меня кепка. Цилиндр мой я с голодухи на базар снес. Купили добрые люди… Отчаяние. Над головой портянка, в сердце черная мышь…

Улыбка не воробей?

Над верхней губой прочно утвердилась полоска, похожая на жесткую пожелтевшую зубную щеточку, щеки стали как терка, так что приятно, если зачешется предплечье во время работы, почесать его щекой.

Тьма египетская, – заметил фельдшер Демьян Лукич, приподняв штору. Выражается он торжественно, но очень метко. Именно – египетская.

Мело очень редко и прилично, и в редкой пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы узнал из тысячи, который узнаю и теперь, – мерцал фонарь моей больницы. Темное громоздилось сзади него. «Куда красивее дворца…» – промыслил я и вдруг в экстазе еще два раза выпустил пули из браунинга назад, туда, где пропали волки.

А усталость напевала: «Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди – тьма за окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься… Спи… Брось атлас… Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо…»

Мой юный вид отравлял мне существование на первых шагах. Каждому приходилось представляться: – Доктор такой-то. И каждый обязательно поднимал брови и спрашивал: – Неужели? А я-то думал, что вы еще студент. – Нет, я кончил, – хмуро отвечал я и думал: «Очки мне нужно завести, вот что».

Я с ума схожу, что ли?! Тень от фонтана побежала. Знаю: моя тень. Но она в цилиндре. На голове у меня кепка. Цилиндр мой я с голодухи на базар снёс. Купили добрые люди... Отчаяние. Над головой портянка, в сердце чёрная мышь...

"Хорошо было бы, если б бабок этих вообще на свете не было", - подумал я в тоскливом предчуствии опасности...