Дневники

Волки и овцы строятся в один ряд, нашли третьего, кого есть.

Военная зараза к нему [Керенскому] пристать не может, просто потому, что у него не та физиология, он слишком революционер.

Большинство политиков и политиканствующих интеллигентов (у нас ведь, все политики) так сбились с панталыку, что городят мальчишеский вздор.

... сами волнующиеся рабочие ничего не понимают, хотя разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки.

... я, как всякий современник [войны] — не могу ни в чем разобраться, ничего не понимаю, ошеломление.

Что писать? Можно ли? Ничего нет, кроме одного — война!

Благодаря нашему воспитанию (или нашей невоспитан­ности) мы -- консервативны. Это наше главное свойство. Консервативны, малоподвижны, туги к восприятию момента, ненаходчивы, несообразительны, как-то оседлы -- все, с верху до низу, с права до лева. Жизнь бежит, кипя, мы -- будто за ней, но не поспеваем, отстаем, ибо каждый забо­тится прежде всего, как бы не потерять своего места. Соотношение сил этим сохраняется, пребывает. Но какие силы в пустоте? Марево: жизнь ушла вперед.

Всякие «гидры» теперь исчезли, и «революции», и «жидовства», одна осталась: Германия.

Керенский не очень умен, но чем-то он мне всегда был особенно понятен и приятен, со всем своим мальчишески-смелым задором.

Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но, если я ненавижу государство российское? Если оно — против моего народа на моей земле?

Все растерялись, все «мы», интеллигентные словесники. Помолчать бы, — но половина физиологически заразилась бессмысленным воинственным патриотизмом ...

Одно, что имеет смысл записывать — мелочи. Крупное запишут без нас.

Мир был прекрасен без людей. Я начинаю думать, что Бог сотворил природу и зверей, а людей - дьявол.

Говорили все. Когда дошла очередь до меня, я сказала очень осторожно, что войну по существу, как таковую, отрицаю, что всякая война, кончающаяся полной победой одного государства над другим, над другой страной, носит в себе зародыши новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление, а каждая война отдаляет нас от того, к чему мы идём, от "вселенскости".

Положим, это все знают, но писать об этом в большевистской газете непорядок. Ведь это же правда, - а не "Правда".

Небывалый абсурд происходящего. Такой, что никакая человечность с ним не справляется. Никакое воображение.

Война, война! У всех ты отшибаешь разум, и у победителей, и у побеждённых равно. Не начинают ли союзные победители терять разум? На это и рассчитывает наше хамье, жульё и безумье.

В сущности, люди не могут выносить в других измены, коренной перемены в своём "я". Люди сами не знают, что именно этого не могут. Однако приходят в самое ужасное негодование и бешенство именно по этому поводу.

Таковы уж все люди: склонны других прежде всего брать, как тень... мешающую или помогающую. И когда чувствуешь, что тебя берут за тень, - трудно не входить в роль.