Снова и снова мать давала всем понять, что Пип – единственная, кто сполна отвечает требованиям, единственная, кого она любит.

То, что соседка Линда могла поставить своего сына Дэмиана, ловца лягушек с вечно раззявленным ртом, на одну доску с ее неповторимой и безупречной Пип, мать даже не обижало – это повергало ее в уныние.

“Have you given any thought to how you want to “not-celebrate your not-birthday?” she asked her mother.
“Frankly, I’d like to stay in bed all day with the covers over my head. I don’t need a not-birthday to remind me I’m getting older. My eyelid is doing a very good job of that already.”

Pip herself understood the attraction of invisibility.

As soon as Pip relinquished her own way of thinking and submitted to her mother’s she could track what she was saying perfectly well.

Как там говорят на собраниях “Анонимных наркоманов”? До чего ты обещаешь себе никогда не опуститься ради наркотиков – до того непременно опустишься в итоге.

Страх человечества перед ядерным оружием, как ни странно, не похож на ее боязнь ссор и рвоты: чем дольше мир удерживается от того, чтобы выпустить из себя грибообразное облако, тем меньше люди боятся. Изо всей Второй мировой войны лучше помнят уничтожение евреев, даже бомбардировку Дрездена или блокаду Ленинграда, чем те два августовских удара в Японии. О климатических изменениях больше пишут за день, чем о ядерных арсеналах за год.

Забавно: мужчины всегда винят в том, как они поступают с женщинами, самих женщин.

"Есть ли что-нибудь столь же сладко-экзистенциальное, как в три часа ночи идти ради секса по самым пустынным улицам на свете?"

“My body is betraying me again. Sometimes I think my life is nothing but one long process of bodily betrayal.”
“Isn’t that everybody’s life?” the girl, Pip, said.

Она любила маму. Жалела ее, страдала с ней на пару, телом отзывалась на звук ее голоса, испытывала асексуальную, но выводящую из равновесия физическую тягу к ней, тревожилась даже о химии ее слюны, хотела видеть ее более счастливой, терпеть не могла ее расстраивать, находила ее милой.

Вот почему ребенка не заменит ничто: родительская любовь, мучительная и сладкая в своей ненасытности, присуща человеку неотъемлемо.

...тоска берет. От бесконечного разнообразия людской мерзости.

Так тяжело - жить и никому не доверять.

Восхищение давалось ему без труда

Новый Режим даже взял на вооружение словечки из жаргона былой республики: коллектив, чувство локтя. Как и тогда, принимается за аксиому, что возникает человек нового типа. В этом единодушны функционеры всех мастей. Их, похоже, никогда не смущало, что правящая элита у них состоит из человеческих особей старого типа - алчных, грубых, жестоких.

Самое ужасное в телах именно это - их видимость. Они очень ВИДИМЫ, очень.

Ты имеешь право на собственное счастье. Если ты с кем-то, кто не может быть счастлив, тебе надо подумать, как быть.

- Я уже не так боюсь твоего ухода, - сказала она. - Мне долго казалось, что это будет смерти подобно. Но нет, это не смерть. С некоторых пор настоящая смерть для меня - это пытаться тебя удержать.

В сиротстве было что-то по-своему даже приятное. Оно ощущалось как первый день долгих каникул; день такой же пустой, как ясное и солнечное январское небо.