Doppler

Какое блаженство — общаться с тем, кто не умеет говорить.

Благословенны пребудут детские сады во веки веков.

Ничто так не сплачивает людей, как коллективный тяжелый труд, имеющий к тому же символическое значение.

Вот до чего мы дожили. Люди замуровывают себя в домах, боясь ближнего.

Удивительно, насколько же легче ничего не говорить, не объяснять, не втолковывать, а просто тихо делать свое дело.

Стоит человеку стать отличником, и вот уже нет предела тому, на что он готов пойти, лишь бы заслужить пятерку с плюсом. Эта спираль сама себя раскручивает все дальше и дальше, - воистину нет предела совершенству.

И в горе, и в радости, было сказано, когда мы освящали свои узы браком. Проблема тут только в том, что один и тот же день может оказаться для одного радостным, а для другого горьким.

Для меня телевизор - это нечто вроде большой энциклопедии моей нелюбви к людям.

Лосёнка будут звать Бонго, как моего отца, осеняет меня, пока я бреду в сторону леса. Хотя отца звали не Бонго, лосёнок получит такое имя в честь отца. Бывают в жизни моменты, когда человек обязан мыслить широко и видеть такого рода взаимосвязи.

Год за годом меня вела по жизни бескомпромиссная первоклассность. В ней я просыпался, в ней засыпал. Я дышал безупречностью. И как-то постепенно, незаметно упустил саму жизнь.

Ты живешь здесь и сейчас, и больше тебя никогда не будет. И геройства в том, чтобы сдохнуть по дурости, тоже нет.

Человек рождается один и умирает один

Ложь совершенно потрясающий инструмент, а многие пользуются ей как-то редко. Хотя она дико эффективна. Человек говорит одно, а думает другое. Чудо, просто, чудо.

Мою жену пугает, что подумают люди, как она говорит. Меня это не тревожит совершенно. Ничто не занимает меня меньше, чем пересуды о моей персоне. Пусть что хотят, то и говорят и думают. Все равно людей я по большей части не люблю, а мнения их редко уважаю.

Между мной и Африкой есть одно существенное различие: она любит,когда людей много, а я их вообще не выношу.

Вы готовы? – спрашиваю я. Грегус кивает, а Бонго смотрит на меня непроницаемо, как всегда, но я знаю этого лося наизусть и понимаю, что, как все тинейджеры, он всегда готов ввязаться во что-нибудь стрёмное.

Никогда, внушает телепрограмма, не возбраняется быть чудаком - если только ты норвежец, конечно. Все мы тут загадочные норвежцы. И коль скоро все кругом загадочные, чудачество становится нормой. А вывод из этого такой: никого из нас нельзя называть странным. А нужно называть просто норвежцем.

Телевидение кажется мне квинтэссенцией всего самого мерзкого, что в нас есть.