Цитаты из книги Я побит - начну сначала!

Словосочетание «популярный актер» – дитя времени. Он популяр (такой экземпляр). Популярный – не значит талантливый, потому что он может быть и бездарен; популярный – это не значит хороший, ибо он может быть и плох. Популярный – критерий массовой культуры, где доминанта – мода. Это слово так в старину не употреблялось: и это не «любимец публики», это другое. То же и о популярных жанрах, спектаклях, поэтах. Тут определяется не качество, не содержание, не близость к Олимпу – тут определяется известность, мода и т. д. Известный значит популярный, хотя и не всегда. Пользуется успехом – вот точная фраза, которая оценивает лишь результат, как конечный итог, как факт, но не высоту, не существо сделанного в искусстве.

«Джульетта для одного – одно, для другого – другое, а для третьего – ноль, потому что он женщин вообще за людей не считает», – говорит Б.Н. и обвиняет мою точку зрения, что Джульетта – единица. Мура это собачья! Да, функциональное исчисление – ноль для миллионов людей, и оно постигается так же, как любое научное положение, оно существует и само по себе, и главное ее существование – в субъективном восприятии. Можно сказать, что Джульетта и субъективное ее восприятие – сообщающиеся сосуды, но то, что определяет уровень, есть объективное содержание. Колебания уровня – степень постижения, но когда в зале разрываются сердца от сочувствия и сопереживания, когда Джульетта волнует столько сотен лет, невозможно более слушать болтовню о том, что все это субъективно: для одних одно, для других другое, а для третьих вообще не существует.

Паша писал два сочинения, заданные в школе: «Один день нашей Родины» и «Доброта советского человека». Я был потрясен тем, каким слабоумным (не могу найти иного слова) он мне показался. Сочинения были написаны из рук вон плохо: и по мысли, и по слову – по всему. Я вспомнил, что говорил В.Д.: слабоумие, вот что ожидает сегодня ребят. Мысль о том, что делать с Пашей, не давала мне покоя. Я решил сам заниматься с ним. Пусть он каждый день пишет маленькие сочинения. Без отметок и безответственно. Первое задание: описать черепаху из ракушек, которую я привез из Сочи. Он написал и остроумно, и умно, интуитивно выстроил композицию, был даже несколько «литературно» раскован. Что же это? Неужели школа добилась того, что опыт ученика во взаимоотношениях со школой подсказывает ему, что от него ждут некоей доли идиотизма? Отсутствия своего личного, во всяком случае. Когда я говорил ему, как бы он написал об этом, как он должен написать, он был отвратительно капризен и твердил одно: «У нас этого не нужно!» «А что у вас нужно?» – горячился я. «Вот так нужно!» – отвечал он с таким занудным выражением лица, что я не мог на него спокойно смотреть. Неужели школа поставила дело так, что основное ее предложение – «поиграем в дурачков»?

Не годится! Не годится! Оставлять страницы! Так ведь могут завестись Синие синицы!

Они ищут по страницам Всяких мух и блошек, Они любят небылицы И не любят кошек!

Кошки тоже их не любят Жалуются совам, А они синичек губят Способом не новым.

Совы сразу, как узнают, Сообщают крысам, Крысы сразу прибегают, Составляют список.

Только лишь его составят, Копии снимают, А куда потом отправят, Даже крот не знает.

Все потом тот список ищут, Крот аж землю роет, Волки по дорогам рыщут, Волки волком воют.

Все от страха поднялись На стену полезли, А когда разобрались, Копии исчезли!

Списков нету, копий нету, И пошла работа! Отвечать теперь за это Крысам неохота.

Они жалуются совам, Те бегут к собакам, Ну а те идут к коровам, А коровы к ракам.

Снова списки составляют, Копии снимают, А куда их отправляют, Вновь никто не знает!

Все бегут за круглый стол, Открывают пренья, Составляют протокол, Выражают мненья.

Протокол идет по кругу, В каждом взгляде вызов, Ставят все на нем с испугу Подписи и визы!

Все в работе на износ, Не хватает суток, Все целуются взасос И звонят кому-то.

И откуда-то звонят! Кто-то с кем-то, как-то… Ну оттуда говорят: «Требуются факты!»

Фактов не было и нет, Есть одни ответы, Все кричат: «Гасите свет!» И давайте счеты!»

Все считают в темноте, Все работе рады, Все на должной высоте, И у всех оклады!

Остается навести Кой-какие справки, Кое-что чуть-чуть сместить, И внести поправки.

Все кипит и бьет ключом, Цифры все подбиты, А синицы не при чем, И давно забыты.

А синицы уж давно В синьку превратились Только это все равно, Все в разгул пустились.

Пригласили поросят Заказали мошек, Крысы делают крысят, И целуют кошек!

Принимают подношенья Все кроты и раки, Выясняют отношенья Волки и собаки.

А коровы напились, Молоко разлили, Поросята завелись, И крота избили!

Совы тихо, под шумок Получили ордер, Кот был спрятан под замок, Волку дали орден.

Я в конце-концов ушел Все это без толку Только тихо подошел И поздравил волка.

Я сегодня что-то плох, Больше так не буду. Только жалко – кот издох, И его забудут.

О заразе шизофрении и психологических установок обывателя, о заразности психологических категорий, наверно, надо писать, бить в набат, звонить во все колокола, кричать на всех перекрестках. Даже среди чумных, холерных, тифозных больных можно не заразиться. Шизофрения и психологические установки заражают детскую психологию массами, чуть ли не поколениями. Тут механизмы действия «заразы» самые разные: игра, манеры, речь, жаргон, ценностный ряд, вся неформализованная и часть формализованной жизни детей. Полубольной шизоид – товарищ Паши – хохотал по-идиотски. Это был смех, рожденный больной душой, эмоционально тупой, измученной побоями родителей. Паша стал смеяться так же. И если бы он продолжал с ним общаться – не знаю, что и было бы. Простой идиотизм рождает ситуацию, стереотип поведения. Стихия развлекательства (отражение мира потребления) – новый стереотип.

Провинциальность – понятие, которое сегодня имеет новую географию: это не Тамбов и уже не под Тамбовом. Сейчас это чаще Москва, «высшее общество», Университет, Академия наук… плюс и Тамбов, и Кинешма, и Монреаль, и т. д. Провинциальность, если это периферийность, отсталость, рутина, бездуховность, – в первую очередь канцелярит, и еще всяческая верхушка. Отвергать все, в чем не смыслишь, – удел провинциала. Он нынче спесив, но так же завистлив и ханжист. Провинциален «Мосфильм», провинциальны Союз кинематографистов, Институт истории кино. У них «своя компания» и свои авторитеты, они все друг друга знают, они все друг у друга на виду, они не могут друг от друга никуда деться.

10.05.80 г. Суббота Существует ли у шара «другая сторона»? Казалось бы, да: если я стою на Северном полюсе, то «другая сторона» – полюс Южный. Однако, если я стою на Южном полюсе, «другая сторона» – Северный. То так, то эдак. Получается, что и Южный, и Северный полюс – то «эта» сторона, то «другая». То же самое – с любой точки шара. Если есть бесчисленное множество «других сторон», то «другой стороны» самой по себе вообще нет, если иметь в виду сам шар. «Другая сторона» появляется, если где-то стою я сам. И тогда понятие «другая сторона» шара – не свойство самого шара, а определение моего местоположения. То же и с понятием «другой человек». То же и со всеми понятиями, в которых нет никаких объективных оценок явлений и предметов, – определяются не они сами, а положение моего «Я». Играть роль и существовать в образе – вещи не однородные. Я лично играю роль – это «моя сторона» – субъективно, объективно я существую в образе. Художественная реальность как жизнь духа – это «другая сторона» по отношению к самой реальности, если «Я» – это художественное начало. (Духовное.) Художественная реальность – это движение закономерностей и их нарушение с точки зрения духа, поиска идеала и закономерностей, а сама реальность – шар. В ней все стороны «другие». Художественная реальность есть там, где образ, дух, а человек может быть реален и как материя, хотя бы когда он труп.

Не тупость ли объяснять фантастическое в фольклоре структурой личности, ее болезненных явлений? Что вообще делать психоаналитикам с фактом фольклора? Структурой чьей личности они будут объяснять «Калевалу», Муромца, Буслаева? Чья болезнь выразилась в образах страшных чудищ, змеев, оживающих покойников, чертей и ведьм, Кащеев, вампиров, оборотней?.. (Бедная фантазия шизофреников и параноиков – куда ей до художественных фантазий народов.) Ведь говорим же мы, что в фольклоре отражается дух народа. Но ведь и в искусстве то же, то же самое! Отчего это коробочка, склеенная шизофреником, всего-навсего коробочка? Да потому, что из картона он ее делает, всего-навсего из картона, а не из бреда и болезни. Произведения «делаются» из образов и образных систем, из слов и фраз, из страниц и глав, а не из болезни автора. Но влияют ли болезни? Конечно! Да еще как! И еще как мощно. Но только на то, на что могут влиять: на состояние организма, на настроение, на темперамент, на возможности и т. д. Но образ Татьяны не кашлял от простуды Пушкина, и Онегин не умер, когда Александра Сергеевича застрелили. Больной бегун даже с температурой бежит по беговой дорожке, актер играет даже тогда, когда ему слышатся голоса и он готов к самоубийству.

Отчего это в сумрачности психики Гоголя и Мережковский, и фрейдисты, и Синявский-Терц, и даже Игорь Золотусский находят сумрачность «Петербургских повестей»? Не легче ли, не правильней ли искать сумрачность их в самом петербургском сумраке? Зачем в «Избранной переписке» видеть болезнь, а не факт толстовского ухода и желание уравнять свое авторское «Я» и свое «Я» живое или, скажем, житейское (свое «Я» духовное и «Я» мирское)? Не бред ли видеть в «Вие» и прочих фантастических повестях Гоголя структуру его личности – ведь Гоголь тут выступает только как интерпретатор самых известных народных сказок?

Что есть больная психика? И отчего надо думать, что больная психика – это нечто от больного воображения и рождает она в обязательном порядке только больное искусство? Тогда здоровая психика, надо понимать, должна рождать только здоровое искусство. И что такое вообще больное (или здоровое) искусство? Что входит в понятие – «искусство болеет»? Это искусство упадка? Отрицания? Пессимизма? Но отрицание в искусстве чаще всего имеет общее позитивное значение! И так ли уж психическая болезнь диктует упадок и именно упадок? И что есть упадок: тема или направление воздействия?

До этого письма я, право же, не отдавал себе отчета в том, что всего сделанного для наших детей недостаточно и необходимо делать гораздо больше, ибо дети наши растеряны душевно. Они очень много знают того, что им знать не положено, а главное… появились дети бедных и дети богатых, детство атаковано мещанством, обывательщиной, вещизмом. Думают о выгоде, лижут жопы своим богатым родителям, сходят с круга, с детства мучаются от несправедливости, от аморальности, теряют веру в высокое. Мораль, нравственность, мир чувств – вот где ребенок нуждается в помощи. Еды ему хватает (мне хватало даже в военные тяжкие годы), а вот веры, интеллекта, духовной чистоты, справедливости – нет.

05.07.79 г. Четверг Год ребенка. Какой героический подвиг был совершен после революции, когда молодое государство кинулось на помощь детям, сиротам… В результате ясли, детские консультации, обеспеченная беременность, санатории, пионерлагеря, Дома пионеров, детский туризм, бесплатное обучение и т. д. Как все это делается сегодня?

С детским кино и телевидением – худо. Лучше, конечно, чем во многих странах, но тем не менее положение не привилегированное, а наоборот, ущемленное по сравнению с другими жанрами: невнимание к деятелям детского кино и телевидения, недоверие к их творческим силам (см. доклад на съезде учителей, преподавание на режиссерских курсах детского кино); закрытие «Юности» – и это при том, что Студия им. Горького – очень слабая студия, а детский фестиваль – ерундовый фестиваль, фестиваль-спутник. Или, скажем, школа – она в тупике. Дома пионеров – затхлые учреждения. Детские комнаты милиции – желают лучшего. Работа с детьми – неумная и т. д.