Дізнавач

Книга захватывает сразу, с первых слов. Захватывает и не отпускает. Корёжит, путает, обманывает... Первым обращает на себя внимание язык (поэтому не советую вариант аудио - за красивым правильным произношением чтеца теряется образ героя; всё теряется). Стиль изложения важен. Достаточно мысленно послушать речь капитана милиции, чтобы увидеть его целиком. Цупкому не хватает образования, образование ему заменяет политика партии. Вот и наблюдаешь его попытки выражаться чётко, ясно и на русском языке, получая в результате нелепые конструкции, в которых нормальная речь пересыпана коммунистическими лозунгами и суржиком. Цупкой считает себя "коммунистом без остатка". "Мне советская власть всё дала, что надо", - рапортует он себе, а я вспоминаю строчку из чужой рецензии, в которой книга названа "историей советской власти". С высказыванием можно согласиться. Цупкой - лишь один из винтиков системы - крепкий, надёжный, закалённый в борьбе с врагом. Автор не случайно дала герою говорящую фамилию. Он не поддаётся сжиманию или растягиванию, он хватает и держит. За каждым его высказыванием стоит политика партии.

Я — солдат. Вырос на приказе. Как и вся наша большая и огромная страна. Взять хоть ставший мне на недолгие годы родным город Харьков. Назначили столицу — и стала столица. И выросли здания невиданной высоты. И площади невиданной широты. Потом назначили вернуться столице в Киев — и Киев опять стал столица. Или взять пресловутый голод. Назначили голод — стал голод.

Он осуждает своего коллегу за самоубийство не потому, что тот оставил жену, детей (партия вырастит всех детей), а потому, что признаёт единственный повод к лишению жизни - угрозу неминуемого плена. Рассматривая образ героя, стоит учитывать, что он демобилизованный офицер-разведчик, не только прошёл войну, но и имеет награды. Ему приходилось убивать, а потому отношение к смерти кажется циничным.

Да, мне как фронтовику не раз приходилось убеждаться: кто умер, тому уже хорошо. Если смерть мучительная, то немножко другое дело. Но в основном после окончания процесса — все равно вечный покой. Вот и Евсею стало хорошо. Тем более прямо в сердце.

Человечность и приказ плохо сочетаются. Вот и делится народ на тех, кто пытается оставаться человеком, а в результате, сходит с ума, умирает от сердечного приступа, кончает жизнь самоубийством... И тех, кто выполняет приказы, оставляя за спиной трупы.

Книга Маргарита Хемлин - это целая эпоха. Введя в повествование одного дознавателя и кучку запуганных евреев, писательница изобразила послевоенную жизнь миллионов. Жизнь людей, пытающихся устроить свой быт, побороть страхи, поверить в светлое будущее...

Историю бывшего дознавателя можно назвать исповедью. Если такие, как Цупкой Михаил Иванович умеют исповедаться. "Я начал описывать данный случай как пример работы" - объясняет капитан милиции.

Не для того, чтоб замаскировать свою роль в происшествии далекого пятьдесят второго года. А для того, чтоб освободиться от предвзятого к себе отношения с первого слова. Для объективности. Которая и есть главная цель правосудия.

Впервые я не нашла для себя книг похожих на Дознавателя, от первого лица вещали многие, но никто не делал это так... Совершенно правдиво. Не уклоняясь, не оправдывая себя, убеждённо и категорично. Проживая свою жизнь по раз и навсегда выбранному курсу, без сомнений...Его жизнь - это курс партии. Или его жизнь - это его жизнь, а то что не совпадет с курсом партии несовпадением не является. Любовь это любовь. Семья это семья. Он делает так как надо. Для семьи, для Любочки и детей. Так как надо - другого выбора нет.

А теперь я добавлю, что страшнее героя я тоже не встречала. Страшнее его убеждений и его правоты. Если бы можно было предположить , что это человек искалеченный войной, потерявший понимание цены жизни - мне бы было легче. Сожалею, это не будет оправданием. Товарищ Цупкой не стал таким, он изначально был таким. Это какой-то проклятый геном, доставшийся от родителей. О которых сказано мало, но те слова, которые произнёс Петро беспощадны, как всякая правда:

— Повторно хоронили. Как героев. За такую смерть — простили. Ага. Не волнуйся. Разговора вслух не было, а внутри себя каждый простил. Я так думаю. Так что им легко лежится. — Что ты, Петька, за что их прощать? Они честно прожили трудовую жизнь. Колхоз устанавливали. Для хорошей жизни. Петро белел своей повязкой и этой самой повязкой мне сказал: — За то. За то их простили, что последние зернинки по указке сверху с-под дитячих подушек выгребали. Ястребки — одно слово.

Идёт такой Михаил Иванович по жизни и земля под ним прогибается...а может и стонет. Потому как не тупой служака топчет её начищенным сапогом, это умный и хитрый Зверь в симпатичном таком образе. Бабы млеют. Все видит, все слышит, все обдумывает. Все бы ещё ничего, но работает он в правоохранительных органах. Милиционер он, а это значит власть. А время на дворе не простое, послевоенное, трудное. Вроде бы и войны нет, а достаток не пришёл ещё. Так и живут - два платья у жены уже богатство, а шоколад и лишняя банка мясных консерв роскошь и руки дрожат, когда прибираешь их подальше. А самое тяжёлое - это память, когда помнишь родных и близких, соседей по улице, тех кого никогда не вернешь...когда шьются платьица заживо сгоревшим девочкам, когда нутро выжжено и нет возможности жить, вдохнул глоток воздуха, а выдохнуть то и нечем.

И смотрит такой вот Цупкой вокруг, все примечая и думает:

И что за нация такая! Допустим, твоих поубивали. И детей. А ты свадьбу гуляешь. На глазах у всех. И все тоже хороши. Пьют, жрут. На аккордеоне пиликают — жилы тянут.

И удавил бы он их всех своими бы руками, да не по силам. А ненависть так и сочится сквозь улыбку и руку не забыл пожать...и выплевывается из него раз за разом жиденок. И друг его лучший Евсей Гутин на жидовке женат, и детей его он усыновил...а каждодневно из него лезет и лезет. И не ненависть это уже, это у него естественное состояние. Он и детей своих так назовет при случае - убеждён он, что нет в этом ничего, только курс партии, прикрывающий антисемитизм личный.

И в третий раз я скажу страшно - потому как безнаказанность восторжествует и раскаяния личного не будет. И Михаил Иванович, ко всему прочему, ещё и юридическое образование получит, и всю жизнь так и будет работать в наших доблестных правоохранительных органах, с полным спокойствием и убеждением в своей непоколебимой правоте. А может ещё и "волчат" воспитает так как надо, ему надо...ну и пусть жиденята, оно может и к лучшему.

По всему выходит , что "Дознаватель" детектив. Только книга эта о времени и людях, которые вместо того, чтобы где-то на втором плане создавать движение, стали главными героями. И чуден автор, погрузивший нас в 1952 год, настоящий, пахнущий "Красной Москвой" и говорящий совершенно особенно. И по украински, и гиркая по еврейски. И слышишь разницу в каждом, и возникает уверенность, что украинский еврей совсем не то, что белорусский, а уж о литовском и говорит нечего. И все приличные женщины обязательно должны носить комбинацию под платьем и чулки пристегиваются на особый пояс с резинками. А в деревне спят на полу, постелив тулуп для тепла. А мыться все на речку, с куском мыла и чтобы постирать сразу бельё.

И жизнь продолжается, просто не может быть по другому. А память, ну что ж...память всегда с нами.

Жёсткая книга. Неуютная, хмурая и коварная. Прикидывается детективом по жанру, нереально психологичным. Эдакий детектив наоборот. По факту читателю в некий миг становится неважно, кто убийца. Ты жадно вслушиваешься в шум дождя, стоя в подворотне, ловишь интонацию своего неожиданного собеседника. Пропустить хоть словечко не получается, потому что тебе вливают в уши чистый яд, обостряющий восприятие действительности. Всё прозрачно и кристально ясно, особенно когда воспаряешь над героями, не попадая в ловушку и не отождествляя себя с кем-либо из них. Героев много, но картонных или плоских нет — в их многоголосом оркестре ты слышишь каждый инструмент. Вот звучит трофейный немецкий аккордеон, вызывая воспоминания об оккупации; а тут скрипка с треснутым грифом, вывезенная тётей Сарой в эвакуацию, национальный еврейский инструмент; визгливо и глухо звучат цимбалы, чудом сбережённые, как привет из довоенной жизни...

Первое десятилетие после войны, казалось бы, — впереди благолепие-радость-счастье. Союз превращается в огромную стройку, возжигается очаг дружбы, а братство народов ставится во главу угла. У Хемлин мы наблюдаем страшное и неприглядное исподнее великой страны. Тотальная нищета, голод и разруха. Это уже даже не 20-е годы, когда можно было продать дореволюционное имущество. Всё непроданное тогда либо экспроприировано, либо кануло в пучине войны. Если уж у милиционера — представителя власти Советов — ощущение, что два платья жены являются роскошью, то что говорить про обывателей. Никто не может без проблем вернуться к нормальной жизни - непосильный, сверхчеловеческий груз пережитого давит на плечи. Можно ли жить на одной улице и дышать одним воздухом с коллаборационистом? Да ещё и со школьным учителем? Может ли молодая партизанка смотреть в глаза матери, чьи дети сгорали в хате, и признаться, что не бросила туда гранату, потому что не могла себя выдать и подвести товарищей? Тема вины и совестливости отлично раскрывается в романе, только шиворот-навыворот, как и многие другие. Показательно озлобление, с которым у жертв ищется ущербность, уязвимое место, куда можно давить, сохраняя чувство собственной адекватности, как ни парадоксально. Главный герой-украинец, попав на еврейскую свадьбу, смотрит на жениха и невесту, не особенно молодых, замечает, что пора бы давно детей нарожать. На это получает логичный, к сожалению, ответ, что и у жениха и у невесты до войны были семьи, да и дети тоже были. Спустя некоторое время герой вспоминает эту историю, пересказывая своему учителю: "Ну что за нация! У них половину поубивали по-всякому!.. А они опять женятся. Опять рожают жиденят. Как ничего не было. Хоть бы жить после такого ужаса постеснялись". Конечно же виноваты не те, кто истреблял или высочайше это дозволял (или закрывал глаза) — сами виноваты, живут и радуются, гады. Национальный вопрос очень остро стоит перед героями романа, при этом нельзя сказать, что он сведён здесь до банального антисемитизма — у евреев тоже немало претензий к своим соседям. Даже основная фабула романа с оттенком национализма: в Чернигове начала 1950-х убита молодая еврейка, а украинец-милиционер расследует.

Начать читать и втянуться поначалу сложно, потому что ужасает канцелярщина и штампы, на котором изъясняется главный герой. Ну, так ему положено — язык пропаганды и стоящих у руля сталкивается с необходимостью не объявить по радио об увеличении надоев по Украине в литражах, а рассказать о ходе расследования. Опять всё шиворот-навыворот! Этот вынужденный костыль одновременно становится в читательских руках палочкой слепого, помогающей, ощупывающей и изучающей объёмные пещеры чертогов писательского разума. Смысл борется со словом яростно, читатель не знает, кто победит почти до самого конца. Но эта самая борьба и выводит роман за грань обычных детективов, пусть и воссоздающих лицо эпохи. Читать, восторгаться и дрожать! Срочно!