Цитаты из книги A Lover's Discourse

ТЬМА. Любое состояние, которое вызывает у субъекта метафору темноты (эмоциональной, интеллектуальной, экзистенциальной), где он барахтается или успокаивается.

Я бегло просматриваю виды нехватки, которыми Дзэн сумел закодировать человеческую чувствительность (фурью): одиночество (саби), печаль, которая накатывает на меня из-за «невероятной естественности» вещей (ваби), ностальгия (аваре), чувство странности (юген).

...любовная тревога — боязнь скорбей, которые уже имели место — с самого истока любви, с момента, когда я был восхищен. Надо, чтобы кто-то мог мне сказать: «Более не тревожьтесь, вы его/ее уже потеряли».

...полностью скрыть страсть (или хотя бы ее неумеренность) немыслимо: не потому, что человеческий субъект слишком слаб, но потому, что страсть по сути создана, чтобы быть видимой; нужно, чтобы само скрывание было на виду: знайте, что я сейчас кое-что от вас скрываю — таков деятельный парадокс, который я должен разрешить; нужно, чтобы в одно и то же время это было известно и неизвестно, — чтобы было известно, что я не хочу этого показывать; таково сообщение, которое я адресую другому.

Что бы ни сталось с любимым объектом, исчезает ли он или переходит в область Дружбы, в любом случае я даже не замечаю, как он пропадает; кончившаяся любовь удаляется в иной мир наподобие космического корабля, переставшего давать сигналы; любимый человек откликался во мне с шумом, чуть ли не с грохотом, и вот он вдруг заглох (другой всегда исчезает не тогда и не так, как этого ждут).

Обратный конформизм: не быть ревнивым, осуждать собственничество в любви, жить в групповом союзе и т.д. — Да неужели! — посмотрим, что же тут на самм деле: а что если я принуждаю себя не ревновать, так как этого стесняюсь? Ревность — это так уродливо, так буржуазно.

Итак, подчас на меня наваливается несчастье или радость, за которыми не следует никакого смятения; более никакого пафоса — я не расчленен, а растворен; я опадаю, теку, таю. Эта промелькнувшая, чуть попробованная на ощупь (как пробуют ногой воду) мысль может вернуться. В ней нет ничего торжественного. Это именно то, что называется мягкостью.

Влюбленный — это «лунатик»: ни невротик, ни психотик или и тот и другой понемногу. Андрогин, смесь мужского солнца и женской земли, происходит, и он — или она? — тоже, от луны.

...я не человек мелких action-out; мое безумие умеренно, незаметно.

Подчас я до изнеможения обдумываю эти «пустяки» (как скажут другие); тогда я пытаюсь одним рывком, словно утопающий, отталкивающийся ногой от морского дна, вернуться к спонтанному решению (спонтанность — великая мечта: рай, могущество, наслаждение): ну так позвони ему, раз тебе этого хочется!

...я попытаюсь проскользнуть между двумя членами альтернативы; иначе говоря, у меня нет никаких надежд, но тем не менее... Или иначе: я упрямо выбираю не выбирать, я выбираю свободный дрейф: я продолжаю.

Язык воображаемого — это лишь утопия языка; язык совершенно первичный,райский, язык Адама, язык «природный, избавленный от искажений или заблуждений, чистое зерцало наших чувств, чувственный язык (die sensualische Sprache)»: «На чувственном языке между собой беседуют все духи, им не нужен никакой другой язык, ибо это язык природы».

Дискредитированную современным общественным мнением любовную сентиментальность влюбленный субъект должен признавать в себе как радикальную трансгрессию, делающую его одиноким и беззащитным; благодаря нынешней инверсии ценностей, как раз в этой сентиментальности и заключается непристойность любви.

...детство и любовь скроены из одной ткани: утоленная любовь — всегда тот самый рай, мысль о котором внушена детством.

Из средоточия бури, которая вырывает меня из привычной обстановки, изымает у меня личность, мне удается иногда вернуться к началу — к моему началу. Неминуемый склон, по которому я скатываюсь, спускаюсь (стекаю) к своему детству.

...слушание наперсником формирует своего рода волшебную ткань, на которой рисуется на манер большой классической картины объект-вымысел.

Роль наперсника мифична: поскольку я не могу реально совладать с противоречиями, в которые меня ввергает любовное чувство, я рассказываю историю, чья функция — диалектизировать эти противоречия.

Противоположна любви-страсти истинная любовь. Но насколько изобильны примеры любви-страсти, плохой любви, настолько же теории трудно говорить о любви истинной иначе, нежели... теоретически.