Гений утерянного l’esprit
В наше время такая литература — настоящая редкость. Это особый, почти исчезнувший вид литературного удовольствия, который французы называютl'esprit: живой, искромётный ум, способность говорить о серьёзных, трагических и даже пикантных вещах с удивительной лёгкостью, не скатываясь ни в пошлость, ни в нравоучение.
Морис Декобра пишет как истинный джентльмен «безумных двадцатых»: он иронизирует над людьми, эпохой и политикой, но делает это с безупречной элегантностью, словно потягивая коктейль в вагоне-ресторане «Восточного экспресса». Каждая его фраза напоминает хорошо выдержанное шампанское: сначала поражает своей лёгкостью, затем слегка кружит голову и оставляет долгое послевкусие. Его «зацементированные пудрой» матроны, «кроты в партере» и «бёдра, похожие на раскрытый зонтик», — настоящие маленькие шедевры французской сатиры. В этом и заключается высший пилотаж: всего один визуальный «укол», и читатель уже смеётся в голос.
При этом за внешней непринуждённостью скрывается удивительно сложный, многослойный роман. Декобра виртуозно закручивает пружину сюжета. В 1920–1930-х годах его абсолютно заслуженно называли королём космополитического романа (международного триллера): он невероятно точно сочетал французский психологизм, захватывающее дух напряжение остросюжетного романа и пугающе реальный, суровый геополитический контекст — от грязного политического торга до кавказской нефтяной эпопеи.
Декобра невероятно умеет нагнетать напряжение. Эта сцена написана так, словно смотришь кульминационный эпизод немого фильма: автор сначала расставляет персонажей, затем почти покадрово замедляет время, и лишь в самый последний миг позволяет прозвучать выстрелу:
И вот тогда драма разразилась по-настоящему. Я и по сей день могу мысленно воспроизвести каждую деталь. Мадам Муравьева стояла примерно в шести футах от леди Дианы. Варичкин находился справа, перед старинным комодом в стиле Чиппендейл, украшенным гербом одного из членов семьи. Я стоял слева, затаив дыхание в ожидании трагической развязки этого диалога. Последние слова леди Дианы пробудили преступный инстинкт в мозгу русской женщины. Она вскинула правую руку, в которой крепко сжимала свой крошечный револьвер с серебряной рукояткой. В то же мгновение Варичкин, вооружившись бронзовым пресс-папье, бросился к Ирине, целясь в её руку, и сумел нанести удар по запястью. Было ли это чудом? Или поразительно точным движением? Оружие выстрелило, но пуля, изменив направление, пролетела точно между леди Дианой и мной.
Отдельного восхищения заслуживают диалоги романа. Это настоящие словесные дуэли на рапирах, где вместо клинков — слова. В этих сценах сталкиваются французское пижонство и холодная, железная советская прагматика.
Декобра раскрывается здесь как глубокий, чуткий и очень сильный драматический писатель. Его роман оказывается беспощадной политической сатирой, вскрывающей вечные грехи любой революционной элиты — лицемерие, двойные стандарты и сокрушительную психологию классовой зависти, которая на самом деле и двигала многими «пламенными трибунами».
Несколькими штрихами автор создаёт удушающую атмосферу тотальной паранойи, где подозрительность своими проницательными глазами карабкается по стенам домов и пролезает сквозь щели запертых дверей. Всего одной фразой — «Если бы вы прожили четыре года среди чекистов, вы бы поняли» — Декобра передаёт весь ужас мира, в котором паранойя является единственным способом выжить.
Однако сильнее всего перехватывает дыхание от контрастов романа. В сцене в «Ciro's» в Монте-Карло Декобра прикасается к вечной теме: психологической пропасти между теми, кто выжил в аду, и теми, кто этого ада никогда не видел. За роскошными столиками безмятежно ужинают люди, пока Жерар Селиман вспоминает казни и революционный террор.
Через образ Иванова автор показывает трагедию целого поколения русских интеллигентов, чья «вина» заключалась лишь в том, что у них были образование, тонкие пальцы и нежелание маршировать строем. Декобра виртуозно передаёт состояние человека, который заперт в каменном мешке и буквально сходит с ума от неизвестности в ожидании расстрела.
О, друг мой, дай Бог, чтобы вам не пришлось провести здесь множество бессонных ночей, сменяющихся лишь тревожным забытьем, которое прерывают жестокие пробуждения; ночей, переходящих в дни, подобные дням впряжённой в плуг скотины, и чтобы ваш разум не иссушил себя, вышивая бесконечные узоры надежды на широких полях будущего! Любовь к солнцу и свету, страстное желание жить вновь пробуждаются в человеке, заставляя сердце разрываться. В какой-то миг хочется, чтобы всё поскорее закончилось, а в следующий — молишь о пощаде. Но рядом всегда с грохотом распахивается тяжёлая дверь. Выкрикивают фамилию. Это приходит Смерть, чтобы собрать свой урожай. Она подобна хищной птице, чьи слепые щупальца наугад шарят в чёрных глубинах камер, унося одну жертву и без всякой видимой причины щадя другую.
В этом горниле предательства Жерар находит настоящих, преданных друзей. Поцелуй Иванова по старой русской традиции ( «kissed me in the Russian fashion») перед лицом гибели — одна из самых трогательных и сильных сцен. А старый капитан Императорского флота Григорий Дмитриевич Лобачёв? Это же чистый бриллиант и эталон дворянской чести! Человек находится на волосок от смерти, спасается бегством, но посреди чекистского кошмара искренне переживает о светских приличиях: «Если только моё бегство на яхте не слишком шокирует княгиню, которой я ещё не имел чести быть представленным».
А прощание на вокзале... Какая ослепительная, щемящая и кинематографичная развязка! Как тонко Декобра вплетает сюда Шекспира. Леди Диана — эта потрясающая, циничная и чертовски умная бунтарка — переиначивает знаменитый монолог Гамлета о Йорике, превращая его в высший комплимент мужской верности, такту и кодексу чести Жерара:
«Он знал самые страшные тайны моей жизни и всё же рисковал своей собственной, чтобы Роскошь с её золотыми глазами не покинула мой дом».
Морис Декобра подарил нам идеальный финал в духе «ревущих двадцатых» — горько-сладкий, окутанный вокзальным паром, стуком колёс и светлой грустью. Он поставил в этой истории не просто точку, а роскошный восклицательный знак, приправленный французским шармом и тонкой философией.
Ты закрываешь последнюю страницу, а поезд уже тронулся, унося «Мадонну спальных вагонов» в её новый, полный опасностей и блеска мир. Герои продолжают жить где-то там, в купе «Восточного экспресса» или на перроне под стук колёс, и тебе безумно, до щемящей тоски жаль с ними расставаться....
3 понравилось
