Небесный Стокгольм

Над футбольным полем вдруг опять возникал храм, и опять бил колокол. Как будто вечность отмеряла свое мгновение между этими двумя ударами – в начале фильма и в конце. И стало ясно, что вино будет всегда, кто бы что там ни делал, спасал его или не спасал. И колокол будет бить всегда. И мужчины всегда будут сидеть за столом и о чем-то говорить. А всё остальное – по кругу, всё будет просто длиться и бесконечно повторяться, наматывая человеческий опыт, опыт поколений, а если и будет какое-то развитие, то только вглубь самого себя, от рождения к рождению. Человечество так и будет заниматься своей вечной задачей – кропотливо селекционировать гениев, а те, в свою очередь, будут спасать само человечество или вовлекать его в новые беды.
Вину не нужен циклотрон. И хлебу он не нужен. И для того, чтобы любить, ничего не нужно, кроме любви.

И коль скоро валовый национальный продукт включает в себя все это, есть и многое такое, что в него не входит. Он не учитывает здоровье наших семей и наших детей, уровень образования, который они получают, ту радость, которую они испытывают во время игр. Ему также безразличен уровень порядочности и безопасности на улицах. Он не учитывает ни красоты нашей поэзии, ни прочности заключаемых браков, ни честности чиновников… В валовом национальном продукте не измерить ни остроты нашего ума, ни смелости, ни мудрости, ни учености, ни жалости, ни нашей преданности родине. Короче говоря, он служит мерой всего – кроме того, ради чего стоит жить…»

Информация – в данном случае это была смешная история – воспринималась каждый раз по-разному, в зависимости от эмоционального фона, который их в данный момент наполнял. Лук говорил про некий сумматор в высших отделах мозга: с одной стороны в него заходит информация, а с другой – чувства. Поэтому одну и ту же историю, одни и те же слова люди могут воспринимать абсолютно по-разному, в зависимости от того, что они в эту минуту испытывают. Поэтому Лук и предупреждал о важности проверки временем и ситуациями, чтобы свести к минимуму оценочную погрешность.

У нас теперь у страны у всей возраст дожития. Пока эта компания жива, будем сидеть и тихо ждать. А куда деваться? Революциями наелись. Зато будет время подумать. Представьте себе, у двухсот пятидесяти миллионов вдруг появилось время подумать! Не спешить никуда, ни за что не тревожиться. Не расстреливают, в тюрьму не сажают. Мир. С голоду умереть и то не дают. Ну да, должен трудиться на благо, не тунеядствовать, но посильно. Тишь да гладь. Забирайся внутрь себя и самосовершенствуйся. Замедляйся. Понимай суть вещей. Монастырь на двести пятьдесят миллионов послушников. Красота! Ни в одной стране мира такого не было. Опять мы впереди. Мои поздравления!

– Представляете, какой был бы ужас, если бы у всех всё всегда получалось? – вдруг спросила Белка.
– Почему ужас? – не понял Антон.
– Ну, не ужас, но как было бы скучно и предсказуемо. Во всем одномерность. Вот как задумал – так в точности и воплотил.
– И что в этом плохого? Ты что, ни о чем не мечтаешь? Или, наоборот, мечтаешь, чтобы не сбылось?
– Ты не понял. Знаешь, как у нас в кино? Автор задумывает фильм, режиссер начинает его снимать, и всё летит в тартарары. Всё не так: это не подвезли, кони отвязались и ушли вдруг к реке, дождь некстати, главный герой запил, в итоге на каждом шагу всё переворачивается. Иногда с этим режиссер справляется, иногда нет. Но он всегда должен не бояться взять и пойти с камерой вслед за этими конями. И получить во сто крат больше, чем задумывалось. Сменил на ходу запившего актера – бац, вышла культовая роль. Дурацкий дождь может дать картине то, чего не получишь от четырех прописанных заглавных сцен. Настоящий фильм так и собирается: из замысла режиссера, его воли и из этих нелепых подарков судьбы.

Для сопротивления чехи выбрали необычный метод – культурный. Были, конечно, и провокации, и стреляли в наших солдат с крыш. Но это не в массе. Они вдруг сняли в Праге все таблички с домов, и теперь было непонятно, где какая улица. В один момент город вымер, стояли танки, а как порядок наводить, непонятно – нет никого. Все бессмысленно. Кафка! Прага – родина Швейка. Они тут же анекдот про себя придумали, в стиле армянского радио: „Какое государство самое нейтральное в мире?“ – „ЧССР, оно не вмешивается даже в свои собственные дела“.