Аутография языка и сознания

«Я» как социальный ноль 

Отказавшись от «я», аутисты отказываются вступать в контакт с социумом. Желание исследовать мир у них угасает раньше, чем их рука дотянется до заинтересовавшего их предмета.

Язык существует только в пределах создаваемой им социальной реальности. Социум - это множество других, сосчитанных из предельной точки социума. Предельная точка социума — это пустое «я», которое ничего не прибавляет к счету и ничего не убавляет. «Я» — это социальный ноль, пустое имение места, которое начинает счет другим и завершает этот счет, не будучи сосчитанным. Пустое «я» является соблазном для другого. Оно не является элементом социума и поэтому находит в нем все, кроме себя.

Социальность всегда испытывает нехватку «я», отсутствие которого воспринимается другими как пустота, как дыра в материи социального. Другой пытается означить «я», навесить на него социальный ярлык. «Я», означенное другим, становится поименованной точкой социального пространства. Всякое «я», не обнаружив себя в социуме, обращается к языку в поисках своего имени. Но, что бы социум не предлагал, я говорит, что это не «я». Если «я» именуется другим, то оно входит в пространство поименованных других и принуждено говорить на языке другого. Его дискурс сводится к дискурсу другого, ибо у него нет собственного имени и нет собственных значений. Он не может говорить от своего имени. Речь, в которой «я» не имеет собственных значений, оказывается пустой.

Отсутствие имени в языке заставляет «я» вернуться к себе в некоммуникативном жесте именования самого себя. Лишь именуя себя, «я» может вернуть себе свою речь, сделать ее полной. Поименованный другим не может встретиться с собой. Он надеется на встречу с другим. Разрыв с социумом возвращает ему полноту смысла, придавая его речи собственные значения.

Но «я» может застрять в языке и не вернуться к себе. И тогда говорящий станет говорить с удвоенной энергией.

Благодаря самоименованию «я» всегда находится не там, где его именуют другие. От него остается цепочка следов его отсутствия. Поэтому «я» есть предел существования социума.

В средние века было четыре служителя книги. 1. Скриптор, который переписывал тексты. 2. Компилятор, собиравший тексты, связанные между собой. 3. Комментатор, который прояснял смысл текста. 4. Автор, который излагал свои мысли по поводу прочитанного с опорой на авторитеты.

Современный текст - это не текст, не совокупность знаков, наделенных смыслом, а пространство расходящихся тропинок смысла. Непрерывное смещение смысла делает ненужной функцию автора, того, кто является производящей причиной смысла, кто удерживает его в связи с целым, одному ему ведомым. Из всех служителей книги более всех пострадал автор. С отмиранием функции автора умирает и сам автор. После его смерти теряет работу комментатор, ибо ему из-за отсутствия смысла нечего комментировать и прояснять. Не лучшие времена наступили и для компилятора, ибо он может соединять только то, что уже соединено между собой. Разбежавшиеся смыслы делают это соединение невозможным. Только скриптор чувствует себя хорошо, так как письмо - его бытие. Скриптор полагает, что писать - это значит освобождать смыслы. Он, как переписчик, не существует вне процесса письма. И одновременно он комфортно себя чувствует вне процедуры порождения смысла. Скриптор - машинистка, для которой знаки не имеют никакого значения. Для него знак — это возможность перехода к другому знаку. Скриптор не является субъектом письма. Ему не надо мыслить. Для него язык существует вне связи с мыслью. Он одно предложение ставит рядом с другим предложением механически.

Фразы, оказавшиеся рядом, часто создают смысловые связи, которые не ожидались. Вот пример семантической фигуры речи, зевгмы, создающей комическую ситуацию: «Шел дождь и три студента, первый — в пальто, второй - в университет, третий - в плохом настроении», или: «Продается собака. Ест любое мясо. Очень любит маленьких детей».

Письмо - это попытка скриптора догнать смыслы. Писать - это не значит освобождать смыслы. Скриптор заменяет автора и создает тексты-вампиры. Теперь уже не они дают тебе энергию и смыслы, а ты им. Ты вынужден приписывать смыслы тому, что смысла не имеет. Поэтому текст скриптора никогда не равен самому себе. В любом его слове есть возможность означать все что угодно. Слово не желает быть в рабстве у референта. Конфигурация отношения слов и вещей освободила слово из-под власти обозначаемого. Скриптор приходит, чтобы дать свободу слову. Чтобы освободить его из-под власти вещей и автора.

Что я точно знаю о сознании?

Я знаю, что мы сознательно делаем то, что иным образом сделать нельзя. Если бы можно было обойтись без сознания, то мы бы обошлись без него. Сознание необходимо, ибо оно дает нам свободу. Благодаря ему в нас есть спонтанность и произвол.

Я знаю: несчастье быть мыслящим, но неразумным. Мыслить - значит грезить. При этом наши фантазмы никогда не бывают индивидуальными, это всегда групповые фантазмы. Грезящий воспринимает предмет без предмета и не видит то, что видно.

Нельзя не знать, что сознание — это всегда уже-сознание. А уже-сознание — это исток, полнота которого не имеет внутри себя смены состояний. Уже-сознание не может быть временем, ибо время - это бесконечность, как в одну сторону, так и в другую. Время, которое полагает себя как время, это не время, а самость. Уже-сознание полагает жест. В жесте рождается указание, указательный жест. Указание ведет нас к значению. Вербальный жест есть клятва. Клятва - исток языка. Язык пытается задать сознание последовательностью знаков, поэтому сознание всегда не там, где оно есть. А там, где оно есть, язык ведет себя неуверенно. Предел языка - в пространстве крика, молчания и боли.