Скорбь Сатаны

Ненасытная людская жадность никогда не знает меры. Человек всегда жаждет обладать чем-то: не одним, так другим, а пристрастие к удовольствиям зачастую обходится дорого.

Выдающаяся оригинальность и вдохновение, как ни странно, редко присущи миллионерам. Вдохновение должно быть даровано свыше, деньги — наоборот.

Впрочем, бывает и так, что Бог оставляет подающего надежды гения, осыпанного деньгами, и тогда на сцену выходит дьявол.

И все же нет ничего более обманчивого, чем внешность . Причина в том, что как только проходит детство, мы навсегда перестаем быть самим собой и вынуждены притворяться, и наша телесная оболочка лишь скрывает то, чем мы являемся на самом деле.

Каждый человек — одинокая душа, что томится в рукотворной тюрьме, созданной им самим, — оставаясь в одиночестве, он вспоминает об этом и часто ненавидит себя, а иногда пугается прожорливого, кровожадного чудовища, что скрывается под личиной его привлекательного тела, и спешит забыть о его существовании, предаваясь пьянству и разврату.

Деньги часто портят людей.

Когда мы живы, смерть кругом.
Когда мы мертвы, кругом жизнь.

Ничто не может быть уничтожено полностью, даже мысль.

Вы когда-нибудь думали о том, что существует человек настолько совестливый, что его нельзя купить ? Мой добрый друг, купить можно и короля , и дело лишь в цене; сам папа уступит вам заранее заказанное местечко на своих небесах, если на земле его осыпать деньгами! В этом мире ничто не дается бесплатно, за исключением воздуха и солнечного света — за все остальное приходится платить кровью, слезами, иногда стоном; но чаще всего деньгами.

Чтобы писать о чем-то глубоко и чувственно, сперва следует это прочувствовать.

Каждый человек так увлечен своими собственными помыслами и так много думает о собственной персоне, что вряд ли бы забыл о собственном эго, если бы даже сам дьявол встал у него за спиной.

Мужчина без денег, добившийся женской любви, знает, что любовь ее искренняя и не запятнана своекорыстием, но тот, кто богат, никогда не может быть уверен в искренности чувства.

Миллионер действительно может выбрать себе в жены любую из всех земных красавиц – одеть ее в роскошное платье, осыпать драгоценностями и любоваться ей во всем блистательном великолепии, как любуются великолепной статуей или непревзойденной картиной – но ему никогда не постичь глубинных тайн ее души и не испить из родников ее благородной натуры.

Мне еще предстояло узнать, что все лучшее, величайшее, чистейшее и достойнейшее в жизни не имеет цены и дар богов не продается.

Добиться расположения одной из самых гордых девушек Англии, полностью покорить ее сердце, будучи уверенным, что она выйдет замуж за вас, даже если у вас нет ни гроша за душой – это настоящая победа! И одна из тех, которыми можно гордиться.

В любом труде следует обратить внимание на две вещи: во-первых, на то, ради чего он выполняется; во-вторых, на то, как он выполняется. Всякому труду надлежит иметь благородное и бескорыстное предназначение – без этого он гибнет и не считается трудом – во всяком случае, вечными незримыми судиями. Если это настоящий труд, искренний и благородный во всех смыслах, он сам влечет за собой награду, и с небес нисходят готовые лавры – ни одна земная власть не в силах их даровать.

Как правило, богатые люди несчастнее всех прочих.

Бог не может ничего забыть, и, как следствие – его созданиям этого не дозволено!

Женщину, проявляющую силу своего интеллекта, стоит уважать больше, чем ту, что использует силу своих ножек. Но мужчины всегда предпочитают ножки – так же как дьявола предпочитают Богу.

Каждый богач в наши дни следует по тому же пути, что и я – ничего не делая ради общественного блага.

Часто случается, что когда мешок денег выпадает на долю честолюбивого гения, Бог покидает его, а Черт вступает в свои права.

Весь мир есть сцена,
И люди лишь играют свои роли.

Мы не успели наградить виолончелиста аплодисментами – радостно запели скрипки и флейты, играя головокружительный, сладостный вальс. В тот же миг зазвенел серебряный колокольчик, и занавес бесшумно раздвинулся, открыв первую картину – «Общество». Перед нами предстала невероятной красоты женщина в изысканнейшем вечернем платье; в ее волосах и на груди сверкали бриллианты. Ее голова была чуть приподнята, губы полуоткрыты в томной улыбке; в руке она держала бокал пенящегося шампанского, а обутая в золотую туфельку ножка покоилась на песочных часах. Позади, судорожно цепляясь за шлейф ее платья, пресмыкалась другая женщина – в тряпье, измученная, убогая, истощенная голодом; рядом лежал мертвый ребенок. Над этой сценой возвышались две сверхъестественные фигуры – одна в алом, другая в черном, огромные, ростом намного превосходящие человека. Алая фигура олицетворяла Анархию, и ее кроваво-красные пальцы тянулись к бриллиантовой диадеме в волосах Общества; в траурных одеждах была Смерть, и нам, смотревшим на эту картину, казалось, что она заносит стальное копье для удара. Эффект был поразительным, и мрачное предостережение явно произвело впечатление на испуганную публику. Никто не произнес ни слова, никто не аплодировал, но все беспокойно задвигались в креслах, и когда закрылся занавес, в зале послышался всеобщий вздох облегчения. Вновь открылся занавес, явив следующую картину: «Доблесть, древняя и современная». Состояла она из двух сцен: на первой благородный господин елизаветинской эпохи с обнаженной рапирой попирал труп скотоподобного бандита, очевидно, оскорбившего стройную женщину, стремившуюся прочь от места расправы. То была «Древняя доблесть», быстро сменившаяся «Современной», демонстрируя вялого, узкоплечего, бледного денди в смокинге и шляпе, курившего сигарету, безжизненно взывая к грузному полицейскому, чтобы тот защитил его от такого же юного светского дурня в точно такой же одежде, презренно крадущегося за углом и охваченного ужасом. Посыл этой сатирической картины был ясен всем, и мы развеселились куда больше, чем после просмотра «Общества». Далее последовал «Заблудший ангел», где изображалась зала в королевском дворце, полная пышно одетых людей, разбитых на группы и полностью поглощенных своими заботами, совершенно не замечая того, что среди них стоит чудесный Ангел в сверкающих белых одеждах, с нимбом над светлыми волосами и сияющим, подобным закату, ореолом над сложенными крыльями. В глазах ее была печаль, задумчивое лицо выражало надежду; она будто хотела сказать: «Увидит ли мир, что я здесь?» Под громкие аплодисменты занавес закрылся; картина была невыразимо прекрасна, и почему-то мне вспомнилась Мэйвис Клэр. Я вздохнул. Сибил взглянула на меня.
— Почему вы вздыхаете? Это прелестные картины, но их символизм недоступен присутствующей публике; в наши дни никто из образованных людей не верит в ангелов.
— Верно, – согласился я, но с тяжелым сердцем, ведь ее слова напомнили мне то, что я предпочел бы забыть, а именно, ее собственное признание в полном отсутствии веры. Следующей картиной, изображающей императора на троне, был «Автократ». У его ног теснилась жалкая толпа униженных и голодных, протягивавших к нему свои тощие руки в мучительной мольбе, но он даже не смотрел на них, словно их вообще не было. Он склонил голову, прислушиваясь к шепоту почтительно склонившегося советника и конфидента, меж тем как тот прятал за спиной обнаженный кинжал, готовясь вонзить его в сердце монарха. «Россия!» послышался чей-то шепот, едва сцену скрыл занавес; но еле слышные догадки сменились удивленными и восхищенными восклицаниями, как только открылась следующая картина, «Уголок ада». Она была действительно оригинальной и совершенно противоположной тому, что можно было вообразить, исходя из ее названия. Мы увидели черную, глубокую каверну, где искрился лед и сверкал огонь – гигантские сосульки свисали с потолка, а внизу горело бледное пламя. В черном проеме виднелся силуэт человека, считавшего золотые монеты, но каждая из них, падая из его призрачных пальцев, превращалась в язык пламени, и нетрудно было понять заключенную в картине мораль. Заблудшая душа сама была виновна в своих муках и всячески усугубляла и продлевала их. Игра тени и света напоминала картины Рембрандта, но я был рад, когда закрылся занавес – что-то в ужасном лице обреченного грешника напомнило мне жуткую троицу, явившуюся мне в ту ночь, когда застрелился виконт Линтон. Следующей картиной были «Семена порока». Прекрасная, совсем юная обнаженная дева покоилась на роскошном ложе; в руке ее был роман, чье заглавие было отчетливо видно всем – то была книга, принадлежавшая перу одного из прославленных современных писателей. Вокруг нее, на полу и на стоявшем рядом стуле, были небрежно разбросаны схожие романы порнографического содержания, и на всех обложках столь же отчетливо можно прочесть имена их авторов.
— Какая дерзость! – послышался голос леди, сидевшей непосредственно за мной. – Интересно, есть ли в зале кто-нибудь из авторов?
— Если даже и так, то они не против! – сдавленно усмехнулся ее сосед. – Для них это будет первосортной рекламой!
Побледневшая Сибил печально смотрела на сцену.
— Эта картина так правдива! – прошептала она. – Джеффри, она до боли правдива!
Я ничего не ответил, хотя знал, что она имеет в виду, но увы! Я не знал, насколько глубоко в ее душу проникли «семена порока» и какие плоды они принесут, когда взойдут. Занавес закрылся, и практически немедленно открылся вновь, открывая «Его последнее приобретение». Перед нами предстала роскошно обставленная гостиная наших дней, где было восемь или десять мужчин в модных фраках. Очевидно, они только что встали из-за карточного стола, и один из них, с виду человек разгульный и грубый, злодейски улыбаясь, со смесью триумфа и насмешки указывал на свое «приобретение» – прелестную женщину. Подобно невесте, она была одета в сверкающее белое платье, но словно узница, была прикована к мраморной колонне, увенчанной головой скалящегося сатира. Руки ее были скованы бриллиантовой цепью, талия – нитями жемчугов, на шее был массивный рубиновый ошейник, и от груди до самых пят ее обвивали путы из драгоценных камней и золота. Голова ее была запрокинута, выражая гордость и презрение, и лишь во взгляде читался стыд, самопрезрение и отчаяние от сознания собственной несвободы. Владелец этой белой рабыни перечислял и расхваливал ее качества своим одобрительно аплодировавшим товарищам, всем видом выражавшим разнообразные чувства – похоть, жестокость, зависть, черствость, бесчестье и эгоизм с такой силой и так живо, что не сумел бы передать ни один, даже самый одаренный художник.
— Первоклассный образец свадьбы в высшем обществе! – услышал я чей-то возглас.
— Весьма! – ответил ему другой. – Точь-в-точь традиционная счастливая пара!
Я бросил взгляд на Сибил. Она была бледна, но улыбнулась мне, увидев вопрос в моих глазах. Сердце мое согрелось при утешительной мысли о том, что теперь она, по ее собственным словам, «научилась любить» и свадьба для нее была больше, чем просто материальная выгода. Она не была моим «приобретением» – она была моей возлюбленной, моей святой, моей королевой! Или так мнилось мне, тщеславному глупцу.
Мы ждали, когда откроется следующая и последняя картина – «Вера и материализм»; и она оказалась наиболее волнующей из всех. Зал постепенно погрузился во тьму, и мы увидели невероятно красивый пейзаж на морском берегу. Полная луна величаво сияла над спокойными водами, и в небо на радужных крыльях взмывало одно из прекраснейших созданий, когда-либо порожденных мыслью поэта или художника. К груди она прижимала букет из лилий; глаза ее лучились божественной радостью, надеждой и любовью. Слышалась необыкновенная музыка: где-то поодаль звучал радостный хор голосов; земля и небо, море и воздух были заодно с возносившейся душой, что поднималась все выше и выше, в бездонное небо. Мы неотрывно следили за ней, исполненные восторга и радости, но вдруг ударил гром, и сцена погрузилась во тьму; послышался рев бурных волн. Свет луны померк, оборвалась музыка, все озарило зловещее, все усиливавшееся красное зарево, и явился Материализм – сверкавший белизной человеческий скелет со зловещей ухмылкой! Все взгляды были прикованы к нему, и вот он рассыпался грудой костей, где сперва показался один извивающийся червь, затем другой проник в глазницу черепа. В зале слышались возгласы ужаса, зрители вскакивали со своих мест; один из них, именитый доктор наук, пробрался мимо меня к выходу, бормоча: «Может, кому-то из вас это и кажется забавным, но я считаю, что это отвратительно!»
— Совсем как ваши теории, профессор! – раздался звучный, насмешливый голос Лучо, что встал у него на пути, и в театре снова зажегся яркий свет. – Одних они забавляют, а кому-то кажутся отвратительными! Прошу прощения, разумеется, это всего лишь шутка! Но эту картину я создал специально для вас!
— Вот как?! – огрызнулся профессор. – Что ж, я ее не оценил!
— Однако стоило бы, так как с научной точки зрения она вполне правдива, – заявил все еще смеющийся Лучо. – Вера, на крыльях летящая к несуществующему раю, не может быть научно обоснована, разве не об этом вы говорили? Но скелет и черви вполне в духе вашего учения! Ни один материалист не станет отрицать, что в конце концов мы все придем к подобному состоянию. Определенно, некоторые дамы совершенно побледнели! Как странно – все, следуя моде и идя на поводу у прессы, должны принять материализм как единственно возможное учение, но их неизбежно пугает, или, вернее, оскорбляет естественный конец тела, чей материальный путь завершен!

Как много я вижу сейчас ветреных поклонников моды, что действуют точь-в-точь подобно мне! Безразличные ко всему, кроме собственного благоденствия, все до последнего пенни они тратят лишь на себя, для своей пользы и развлечения, будучи слишком черствыми даже для того, чтобы просто послушать о чьем-то горе, трудностях или радостях, если это хоть как-то не затрагивает их интересы. День за днем они тратят время в себялюбивой праздности, намеренно игнорируя то, как сами творят свою судьбу, свое будущее, что станет реальностью, в высшей степени ужасной, и тем реальнее, чем больше мы сомневаемся в его истинности.

Тело есть главный источник наших забот – мы лелеем его, высоко его ценим, кормим его, ублажаем и бережем от любой боли, что сильнее комариного укуса. Так мы льстим себе, считая, что все в порядке, ведь все должно быть в порядке! Но это лишь глиняная куколка, что должна треснуть и разрушиться, когда внутри вырастет мотылек души – мотылек, безрассудно повинующийся инстинкту, летящий в неизвестность, ослепленный избытком света! Взгляните! – Голос его вдруг смягчился. – Взгляните на полную сновидений тенистую красоту вашего сада! Все цветы спят; деревья рады сбросить ношу безвкусных искусственных ламп, свисающих с ветвей; молодая луна склонила голову на краешек облака, словно на подушку, и погрузилась в сон на западе; всего лишь минуту назад еще пел запоздалый соловей. Можно услышать, как пахнут розы на трельяже! Все это дело рук природы, и как прекрасна и сладка она сейчас, без этих ярких огней и шума оркестра, пугавшего маленьких птиц в их пуховых гнездах! Но общество не ценит прохладу заката и счастливое уединение – фальшивый блеск ему милее истинного света. Но хуже всего, что истинные ценности оно пытается подменить ложными – а это приносит лишь несчастья.

Любовь окрыляет время, и то, что обывателю покажется месяцем скуки, для вас станет мгновением восторга! Любовь лучше богатства – мне уже известно, что вы это поняли! Но я думаю и надеюсь, что вам еще предстоит осознать это с истинной полнотой!

В один миг я увидел, какой может быть женщина, и понял, как редко можно повстречать такую.

Природа склонна наделять красотой тех, кто красив душой.

Истинное уродство – удел одного лишь человечества, и уродливое лицо настолько пятнает все сущее, что мы можем утешиться только мыслью о том, что, к счастью, все преходяще, и когда-нибудь душе, покинувшей свою невзрачную оболочку, будет позволено занять куда более прекрасное вместилище.

На этом маленьком алтаре виднелись золотые буквы: «Сейчас самое время!» – слово «сейчас» было крупнее, чем прочие. Очевидно, «Сейчас» было девизом Мэйвис – не теряя времени, работать, молиться, любить, надеяться, благодарить Бога и радоваться жизни, не жалея о прошлом, не заглядывая в будущее, а просто делать то, что должно, веруя, подобно ребенку, и препоручив все божественному провидению.

Благословляй тех, что проклинают тебя, и делай добро тем, кто тебя ненавидит.

Самым странным в причудливом течении человеческой жизни, пожалуй, является то, как внезапно и непредсказуемо происходят события, что всего за какой-то день или час сеют полный хаос там, где недавно царил покой, и превращают в руины то, что когда-то казалось надежным кровом. Словно землетрясение, они врываются в обыденный распорядок повседневной жизни, круша наши надежды, разбивая нам сердца и развеивая наши радости пеплом и прахом отчаяния. И эти разрушительные беды обычно приходят на фоне кажущегося благополучия без малейшего предупреждения и с яростью внезапно налетевшей песчаной бури. Обычно они проявляются неожиданным, почти мгновенным низвержением отдельных столпов общества, некогда бывших первыми среди равных себе и светочами для всего мира.

Ведь смерть всегда так или иначе пугает нас, несмотря на то, что сопровождает нас всегда и повсюду.

Это вечный закон, согласно которому мы сами подсчитаем наши собственные проступки, когда настанет час расплаты, – поэтому неудивительно, что многие предпочитают не верить в будущее после смерти. Они справедливо считают, что лучше умереть окончательно, чем поневоле жить снова и оглядываться назад на умышленно сотворенное ими зло!

Люди без врагов, как правило, ничтожества. Все те, кому удается завоевать хоть малую толику независимости, должны ожидать злобной враждебности сотен людей, не способных найти даже самую маленькую точку опоры и поэтому терпящих неудачу в жизненной битве.

Однако я был слишком впечатлен своими собственными огромными ресурсами неограниченного богатства, чтобы осознать тот факт, что любой, кто, подобно Мэйвис, добивается независимости интеллектуальным трудом и чего-то стоит в одиночку, имеет право испытывать гораздо большую гордость, чем те, кто по чистой случайности рождения или наследства становятся обладателями миллионов.

Нами часто владеет идея о том, что, когда мы сами расстроены, никто другой не смеет веселиться, – на самом деле мы ждем, что сама природа будет несчастной, если наше собственное любимое эго будет потревожено какой-либо неприятностью, – такова степень нашего нелепого самомнения.

Любовь к красивым внешне личностям – распространенное заблуждение представительниц прекрасного пола, которое со временем проходит, как и другие женские болезни.

Сколько существует мужчин, сознательно выбирающих себе в жены испорченных женщин и оставляющих невинных без присмотра!

Красота, согласно обычным человеческим стандартам, – означает просто хорошую плоть, и ничего больше. Мясо, красиво уложенное и круглящееся на всегда уродливом скелете под ним – плоть, изысканно окрашенная и мягкая на ощупь, без шрамов или пятен.

Как правило, люди редко или никогда не бывают настолько бескорыстны, чтобы искренне сожалеть об уходе какой-нибудь ведущей или блистательной фигуры из их среды – остается вакантное место для сошки помельче. Будьте уверены, что если вас, к несчастью, прославляют либо за красоту, остроумие, интеллект, либо за все вместе взятое, половина общества уже желает вам смерти, а другая половина пытается сделать вас как можно более несчастным, пока вы еще живы. Чтобы вас кому-то не хватало, когда вы умрете, кто-то должен любить вас очень глубоко и бескорыстно, а глубокая бескорыстная любовь среди смертных встречается реже, чем жемчужина в корзине для мусора.

И то, чем ты был в Душе здесь, должно быть и будет аспектом твоей Души там! Этот закон не изменить!

Божественные законы мягко направляли вас по правильному пути – пути страданий, разочарований, самоотречения и бедности, ибо только благодаря этим вещам человечество становится благородным и встает на путь совершенства. Через боль и непрестанный труд душа вооружается для битвы и укрепляется для завоеваний. Ибо труднее достойно принять победу, чем вынести многие удары войны!

И все же бедность лучше, чем высокомерное богатство, а голод полезнее, чем потакание своим желаниям!

Богатство подобно гению, даруемому не для личного удовлетворения, а на благо тех, кому его не хватает.

За вульгарные деньги самые прекрасные и благородные картины природы бессмысленно уничтожаются без протеста – земля, созданная прекрасной, становится отвратительной, родители и дети, жены и мужья готовы убить друг друга за пригоршню золота, Небеса закрыты, Бог отвергнут, и Разрушение сгущается над этой планетой, известной всем ангелам как Скорбная звезда!

Зло не может таить в себе радости!

В каждой человеческой душе должна быть благодарность за каждый дар небес, но ничто не заслуживает большей благодарности и восхваления Творца, чем призыв к труду и способность откликнуться на него.

Человек, у которого слишком много денег, притягивает фальшивомонетчиков и воров, – он не может рассчитывать на честное знакомство.

Бедняк, если завладеет любовью женщины, то знает, что любовь эта искренняя и лишена личного интереса. Но богач никогда не может быть уверен в истинной любви. Преимущества богатого замужества поощряются родителями и друзьями девушек-невест. И нужно быть действительно цельной натурой, чтоб смотреть на мужа, обладающего пятью миллионами, без чувства корыстного удовлетворения. Очень богатый человек даже не может быть уверен в дружбе; самая высокая, сильная, благородная любовь почти всегда отказано ему; осуществляются те правдивые слова: «Как трудно богатому войти в царство небесное». Царство женской любви, испытанной и в невзгодах, и в трудностях, ее верность и преданность в дни печали и тоски, ее героическая самоотверженность и мужество в часы сомнения и отчаяния — эта светлая, прекрасная сторона женской души определена Божественным повелением для бедного человека. Миллионер может жениться на ком ему вздумается, среди красавиц всего света, — он может одеть ее в роскошные наряды, осыпать ее драгоценностями и смотреть на нее, на весь блеск ее богато украшенной красоты, как на статую или картину, но он никогда не постигнет сокровенных тайн ее души и не узнает нравственных начал ее прекрасной натуры.

– Исключение? Я? – и он горько усмехнулся. – Да, вы правы. Я – исключение, быть может, между людьми, но я подлец сравнительно с честностью животных! Лев не принимает на себя повадок голубя, он громко заявляет о своей свирепости. Змея, как ни скрытны ее движения, выказывает свои намерения шипением. Вой голодного волка слышен издалека, пугая торопящегося путника среди снежной пустыни. Но человек более злостный, чем лев, более вероломный, чем змея, более алчный, чем волк, – он пожимает туку своего ближнего под видом дружбы, а за спиной мешает его с грязью. Под улыбающимся лицом он прячет фальшивое и эгоистичное сердце, кидая свою ничтожную насмешку на загадку мира, он ропщет на Бога. О Небо! – Здесь он прервал себя страстным жестом. – Что сделает Вечность с таким неблагодарным слепым червем, как человек?