Swann's Way

Как и все французские писатели, там Бальзак и Гюго, Пруст неистощим, описателен и чувственен. Но, к счастью, новое время даёт новые формы. То, что Сю мучается упихнуть в дурацкие диалоги, Пруст помещает в легко читаемый поток сознания. Читателю не надо воспринимать ничего логикой, следить за сюжетом, надо только настроится на приём и огромный текст, эмоции и переживания вливаются в тебя как через воронку. В этом отношении - Пруст первый французский автор огромного произведения, которое я смогла прочесть безболезненно. Правда, впереди ещё 6 томов как бы того же самого произведения, так что расслабляться нельзя.
По сюжету пока что мы узнали не так много. Есть некий господин Сван, еврей, сын предпринимателя, весьма обаятельный и вхожий в дома абсолютно любого сорта: как самых высших аристократов, так снобского сословия таких же мещан. В общем, эдакий французский сверхчеловек. Половину книги занимает описание его страданий от несчастливой любви его к куртизанке, которая по ходу дела к нему охладевает. Вторую половину занимают чувства нарратора - мальчика, который вспоминает своё детство и свою первую юношескую влюблённость в дочь этого самого Свана. И всё? Да, это всё. Ну там конечно куча эмоций, любви к боярышнику и описаний милой рутинной жизни зажиточной французской семьи конца XIX века.

Меня всегда так завораживало название "В поисках утраченного времени", а также издание этой книги из серии "Большие книги", и закончив прочтение, это так и осталось единственными плюсами книги.

Я так не хотела верить тем, кто говорил, что Пруст еще тот зануда, но это оказалось правдой. Если честно, не думаю, что ему вообще следовало становиться писателем. Настолько нудно, скучно, однообразно, скудно... Со мной впервые случилось, что я не могла вчитаться в смысл написанного и страница за страницей проходили мимо меня, хотя и пыталась и читать вслух, чтобы "вкусить" стиль повествования Пруста и про себя, но эти книги просто вгоняют в депрессию. Наверное, модернизм это не мое направления. Я люблю "книги-действия", а не "книги-размышления". Как можно десятки страниц расписывать переживания и мысли героя, в то время как действий практически нет? Я убедилась, что такие книги не для меня. (Ах, а я ведь уже купила громадного "Улисса", и как я его прочитаю после этой книги?)

Из первой части "Комбре" из 200 страниц я запомнила лишь тот факт, что главный герой каждый вечер ждал, когда его мама приходила к нему в комнату, чтобы пожелать сладких снов и целовала на ночь. И если приходили гости или отец не разрешал заходить к сыну, для мальчика это было трагедией мирового масштаба. А также бесчисленного количество дедушек, бабушек и других родственников главного героя. Все... так прошла первая половина книги.

Вторая часть "Любовь Сванна" рассказывает историю еще до рождения главного героя. Рассказывается о Шарле Сванне, который был другом семейства главного героя и теперь мы перенеслись лет на пятнадцать назад и узнает историю этого господина, в честь которого названа книга. Герой отдает сердце не совсем "порядочной" и "добродетельной" женщине Одетте, правду о которой узнает не сразу. Удивительно, как герой убивался из-за женщины, которая даже была ему сначала омерзительна и совсем не в его вкусе. По-правде говоря, именно из-за этой части я поставила две звезды, иначе вообще бы не смогла бы что-то поставить. Тут хотя бы что-то происходило, в сравнении с первой частью, где кроме занудных предложений в пустоту ничего не было. Но даже любовная история меня не затянула. Ну серьезно, сколько же умения нужно, чтобы даже в описания любовную линию так не притягательно? Обычно, даже если книга не очень интересная, хотя бы любовная линия должна увлечь тебя, особенно если ты девушка. Но этот тот редкий случай, где автор не смог добиться даже этого.

В общем, я молилась, чтобы эта книга быстрее закончилась и у меня хватило терпения ее дочитать. Я честно не знаю, кто решается браться за следующие тома этой серии, учитывая что у этой истории еще 6 книг. Мне кажется, что после прочтения последней и жить не захочется. И если бы мне попросили одним словом описать каждую книгу, эта определенно получила бы "ЗАНУДСТВО". Нельзя так издеваться над читателями.

Но все-таки один плюс после прочтения нашла - я поняла, почему Пруст назвал цикл "В поисках утраченного времени", а все потому что после этих книг читатели пытаются вернуть утраченное бесценное время своей жизни, потраченное на эти книги. Я бы просто каждый книге из этого цикла дала бы название "Потраченное впустую время" Том 1, Том 2 и т.д., чтобы отбить желания у тех несчастных, как я, кто все-таки решиться читать Пруста.

Марсель Пруст удивляет и поражает своей необычайностью и глубиной. У него совершенно неповторимые формы описания, язык, стиль, слова, окутывающие и погружающие в себя фразы. Сама же книга поражает своей образностью, ощущениями, ароматами, воспоминаниями. Это роман - размышление о воспоминаниях и их возникновении, о памяти, о пространстве, о времени, о чувствах и ощущениях, о мировосприятии сквозь призму прошлого, о любви..

Основа романа - воспоминания главного героя. Ими буквально пропитаны насквозь первая и третья часть. Автор красочно и подробно представляет нам ушедшие года через воспоминания, возникающие неожиданно из-за каких то малозначительных деталей, будь то пирожное, окружающая обстановка..Роман полон малейшими нюансами и доскональной проработкой каждого казалось бы мига и события..Поэтому "По направлению к Свану" - это неспешное чтение, это глубокое погружение не только в роман, но и внутрь себя. Ведь чтобы прочувствовать эти строки, эти образы, этот мир, сотканный М. Прустом нужно полностью абстрагироваться от окружающего мира и поймать ту особенную атмосферную волну, которая накрывает тебя полностью..

Первая и третья часть стилистически похожи между собой. Обе части описывают детство главного героя..Первая - это его года, проведенные в Комбре, вторая - годы парижского детства и первая любовь..Это чувство скорее воображаемое, и оно настолько неопытно, наивно и искреннее, что трогает до глубины души. Автор вообще блестяще препарирует нам это чувство и выворачивает наизнанку так, что восхищаешься таким глубоким и тонким психологизмом. В первой же части вызывают восторг описания самого места, быт и жизнь там, читаешь и замираешь от этой красоты и естественности..

Вторая же часть - особенная. Она отличается и по стилю, и по сюжету. Перед нами любовная линия между интеллектуалом и девушкой легкого поведения..Он умен, воспитан, вхож в круги светского общества, наиприятнейший и остроумный собеседник..Она порочна, груба, глупа..Что может связывать таких далеких и разных? Только любовь-страсть, любовь-безумие, любовь-болезнь..То чувство, которое затуманивает взор на очевидные вещи, то чувство, которое вызывает дикие приступы ревности, то чувство, при котором ты как слепой глупец готов идти на край света..И вместе с тем это прекрасная история любви, пускай и сумасшедшей, зато яркой и всепоглощающей..

Есть работы, ради которых необходимо отбросить все предрассудки и боязнь быть непонятым, стряхнуть с себя суматошный XXI век и начать говорить о них так, как они этого заслуживают. Детально, академично, осторожно. Безусловно к таким вещам относится первый роман семитомной эпопеи Марселя Пруста. Итак, рецензия классики такая, каковой она должна быть.

I. Композиционная структура и темпоральность

"В сторону Свана" открывает семитомную эпопею Пруста радикальным разрывом с традиционными принципами романной композиции. Произведение состоит из четырех неравных частей: "Combray I" (увертюра), "Combray II", "Un amour de Swann" и "Nom de pays: le nom", причем только третья часть написана от третьего лица, создавая эффект текста в тексте.

Открывающая фраза романа — "Longtemps, je me suis couché de bonne heure" ("Давно уже я стал ложиться рано. ") — немедленно погружает читателя в темпоральную амбивалентность. Рассказчик находится в состоянии полусна, где границы между прошлым и настоящим, сновидением и реальностью размыты. Это не просто стилистический прием, но фундаментальный принцип организации всего текста: время у Пруста не линейно, а концентрично, память существует не в хронологической последовательности, но в системе непроизвольных ассоциаций.

Знаменитый эпизод с мадленкой в конце "Combray I" служит не просто поворотным моментом, но методологическим манифестом: произвольная память интеллекта бессильна вернуть прошлое, лишь непроизвольная память чувств способна воскресить утраченное время. Вкус пирожного, обмакнутого в липовый чай, внезапно возвращает Комбре — не как воспоминание о городе, но как само переживание детства во всей его чувственной полноте.

II. Синтаксис и ритм прозы

Прустовское предложение представляет собой уникальное явление в мировой литературе. Его периоды могут занимать целую страницу, разворачиваясь через серии придаточных предложений, вводных конструкций и отступлений. Однако это не хаотическое нагромождение, а тщательно выстроенная архитектура мысли.

Возьмем описание вечеров в Комбре, когда мать не приходит к ребенку с поцелуем на ночь из-за присутствия гостей. Предложение движется волнами, каждая из которых углубляет эмоциональное состояние ребенка: тревога ожидания, отчаяние лишения, стыд публичности просьбы о дополнительном поцелуе. Синтаксис здесь не описывает переживание, но воспроизводит его темпоральность — растянутость мучительного ожидания и мгновенность самого поцелуя.

Характерна также прустовская техника ретардации: прежде чем назвать предмет или явление, автор создает вокруг него сложную систему ассоциаций, метафор и сравнений. Читатель не получает готовое знание, но проходит весь путь познания вместе с рассказчиком. Это превращает чтение в активный процесс со-творчества.

III. Топография как метафизика: два пути

Центральная пространственная метафора романа — два пути для прогулок из Комбре: "côté de Méséglise" (или "côté de chez Swann") и "côté de Guermantes". Для ребенка эти пути представляются абсолютно разными, несовместимыми направлениями, разделенными непреодолимой пропастью.

Путь к Свану — более короткий, равнинный, связанный с буржуазным миром семьи Сванов и боярышником, который становится для рассказчика первым эстетическим откровением. Путь Германтов — более протяженный, ведущий к замку герцогов Германтских, воплощающий аристократический мир недостижимой элегантности.

Однако эта географическая дихотомия — на самом деле метафизическая. Два пути представляют два способа существования в мире, две системы ценностей, которые кажутся ребенку взаимоисключающими. Только в последнем томе цикла выяснится, что пути сходятся — но это будет уже другое познание, разрушающее детские иллюзии.

Примечательно, что Пруст наделяет пейзажи почти человеческой субъективностью. Колокольни Мартенвиля не просто описываются, но становятся объектом эстетического созерцания, провоцирующего у ребенка первую попытку литературного творчества. Искусство рождается не из абстрактных идей, но из непосредственного чувственного опыта.

IV. "Un amour de Swann": зеркальная структура

Третья часть романа радикально отличается от первых двух использованием третьего лица и смещением временной перспективы: это события, происходившие до рождения рассказчика, известные ему лишь по рассказам. Здесь Пруст создает своего рода контрапункт: любовь Свана к Одетте де Креси предвосхищает и отражает будущую любовь рассказчика к Альбертине (в последующих томах).

Сван — эстетствующий буржуа, член Жокей-клуба, друг принца Уэльского — влюбляется в куртизанку Одетту, которая "не в его вкусе" (elle n'était pas son genre). Любовь рождается не из эстетического восхищения, но из случайности: Сван замечает, что Одетта напоминает ему Сефору с фрески Боттичелли в Сикстинской капелле. Искусство преображает реальность, делая посредственную женщину объектом страсти.

Пруст демонстрирует анатомию ревности с хирургической точностью. Сван превращается в детектива собственных страданий, выискивая доказательства измен Одетты, мучаясь от невозможности полного знания о прошлом любимой женщины. Показательна сцена, когда Сван слышит "маленькую фразу" Вентейля (petite phrase de Vinteuil) — музыкальный мотив, ставший "национальным гимном" его любви к Одетте, — и понимает, что она пережила его чувства.

Финал этой части поразителен своей горечью: когда любовь угасает, Сван с недоумением осознает: "Dire que j'ai gâché des années de ma vie, que j'ai voulu mourir... pour une femme qui ne me plaisait pas, qui n'était pas mon genre!" ("Подумать, что я потратил годы моей жизни, хотел умереть... ради женщины, которая мне не нравилась, которая не была в моем вкусе!"). Это приговор не Одетте, но самой природе любви как иллюзии.

V. Имена как заклинания: "Nom de pays: le nom"

Заключительная часть первого тома посвящена магии имен. Для ребенка географические названия — Бальбек, Венеция, Флоренция — не просто обозначения мест, но поэтические сущности, наполненные воображаемым содержанием. Имя "Guermantes" вызывает целую систему ассоциаций: средневековье, Женевьева Брабантская, витражи церкви Комбре.

Пруст показывает трагическое несоответствие между воображением и реальностью. Когда рассказчик впервые видит герцогиню Германтскую во плоти, она оказывается обычной женщиной, лишенной того ореола, которым наделило её его воображение. Это предвосхищает главную тему всего цикла: разочарование как неизбежный результат столкновения мечты и действительности.

Примечательна сцена в Елисейских Полях, где рассказчик-подросток встречает Жильберту Сван, дочь Свана и Одетты. Его влюбленность в неё — эхо любви Свана к Одетте, но усиленное эстетическим преломлением: Жильберта интересует его не сама по себе, но как дочь человека, знавшего Бергота (любимого писателя рассказчика) и обладающего фотографией собора в Бальбеке. Любовь у Пруста всегда опосредована культурой.

VI. Система персонажей: социальная стратиграфия

Пруст создает сложную социальную панораму belle époque, где каждый персонаж занимает строго определенное место в иерархии. Семья рассказчика принадлежит к высокой буржуазии: дед — отставной чиновник, отец — преуспевающий врач, близкий к правительственным кругам. Их мир регулируется строгими правилами приличия и сложной системой социальных различений.

Ключевая фигура — тетя Леония, прикованная к постели мнимой болезнью (или болезнью воображения, что для Пруста почти синонимы). Она никогда не появляется непосредственно в повествовании, но её присутствие пронизывает весь Комбре. Через неё Пруст показывает провинциальный мир, живущий по законам мелочного любопытства и ритуализованного быта.

Особое место занимают слуги — Франсуаза, кухарка, чья "народная мудрость" оказывается порой глубже рассуждений хозяев. Пруст не идеализирует низшие классы, но показывает их как носителей иной, архаической системы ценностей, где жестокость может сочетаться с преданностью, а суеверия — с практической смекалкой.

Сван занимает промежуточное положение: еврей по происхождению (хотя это упоминается вскользь), он благодаря образованию, богатству и личному обаянию вращается в высшем свете. Его трагедия в том, что мезальянс с Одеттой делает невозможным представление жены в аристократических салонах. Социальные барьеры belle époque непреодолимы даже для богатых.

VII. Метафорика и образная система

Прустовская метафора не украшение, но инструмент познания. Знаменитое сравнение церкви Комбре с "четвертым измерением" — Временем — превращает архитектуру в материализованную историю. Каждый камень, каждая деталь несут память веков, и рассказчик учится читать эти знаки.

Особенно важна флоральная образность. Боярышник на пути к Свану становится объектом почти религиозного поклонения. Рассказчик описывает белые и розовые цветы боярышника с той же тщательностью, с какой средневековый мистик описывал видения. Это не случайно: для Пруста эстетическое переживание имеет квазирелигиозный характер, искусство заменяет утраченную веру.

Цветовая гамма романа строго выдержана: Комбре погружен в сиреневые и золотистые тона, Бальбек (в воображении) — в серебристо-голубые, Венеция — в розовые. Каждое место имеет свою хроматическую ауру, которая в памяти становится неотделимой от самого места.

VIII. Философия памяти и искусства

Центральная философская проблема романа — природа памяти и её отношение к искусству. Пруст различает два типа памяти: произвольную (mémoire volontaire) — интеллектуальное воспоминание, реконструирующее прошлое, но не воскрешающее его, и непроизвольную (mémoire involontaire) — чувственное переживание, возвращающее прошлое во всей его полноте.

Эпизод с мадленкой — манифест непроизвольной памяти. Вкусовое ощущение внезапно и помимо воли открывает доступ к прошлому, которое казалось безвозвратно утраченным. Но важно понимать: это не просто воспоминание о Комбре, но само Комбре, существующее вне времени в некоем идеальном пространстве памяти.

Искусство у Пруста — способ преодоления времени. Музыкальная фраза Вентейля, картина Эльстира (в последующих томах), литература Бергота — всё это попытки запечатлеть мгновение, придать преходящему характер вечности. Рассказчик должен стать писателем не для того, чтобы создать нечто новое, но чтобы расшифровать знаки, которые мир постоянно посылает ему.

Показательна сцена с колокольнями Мартенвиля: рассказчик-ребенок, впервые пытаясь описать своё впечатление от меняющихся перспектив колоколен, делает первый шаг к литературному призванию. Искусство рождается из необходимости выразить то, что не может быть выражено обычным языком.

IX. Стилистическая революция

"В сторону Свана" совершает радикальный разрыв с реалистической традицией XIX века. Пруст отказывается от линейного сюжета, психологии характеров в духе Бальзака, чёткой причинно-следственной логики. Его интересует не действие, но рефлексия над действием, не событие, но след, оставленный событием в сознании.

Внутренний монолог у Пруста принципиально отличается от джойсовского "потока сознания": это не хаотическая запись мыслей, но тщательно организованная медитация. Даже в самых лирических пассажах сохраняется аналитическая ясность французской прозы.

Пруст создает новый тип романа — роман-медитацию, роман-исследование, где объектом изучения становится само сознание в его темпоральности. Это предвосхищает многие открытия феноменологии Гуссерля и философии времени Бергсона (хотя Пруст отрицал влияние последнего).

X. Историко-литературный контекст и влияние

Роман был завершён к 1912 году, но путь к публикации оказался тернистым. Андре Жид, читавший рукопись для NRF, отверг её, сославшись на "syntactic errors" и бесконечные отступления. Пруст вынужден был издать книгу за свой счёт у издателя Грассе в 1913 году. Через год Жид написал Прусту письмо с извинениями, признав свою ошибку одной из самых больших в своей жизни.

Первоначально роман был воспринят узким кругом ценителей. Широкое признание пришло только после присуждения Прусту Гонкуровской премии за второй том ("À l'ombre des jeunes filles en fleurs") в 1919 году.

Влияние Пруста на литературу XX века трудно переоценить. Техника непроизвольной памяти была подхвачена модернистами, от Вирджинии Вулф до Набокова. Прустовская рефлексивность стала одним из определяющих качеств современного романа. Даже писатели, полемизирующие с Прустом (как Сартр), вынуждены были учитывать его открытия.

XI. Заключение: незавершённость как принцип

"В сторону Свана" — не самостоятельное произведение, но увертюра к симфонии в семи частях. Все темы, мотивы, образы, введённые здесь, получат развитие и разрешение только в последнем томе "Обретённое время" (Le Temps retrouvé). Читатель первого тома находится в положении рассказчика-ребёнка: он обладает фрагментами, намёками, предчувствиями, но ещё не знает, как всё это складывается в целое.

Эта программная незавершённость отражает прустовскую концепцию времени: мы живём во фрагментах, мгновениях, которые только post factum, в акте художественного творчества, могут быть собраны в осмысленное целое. Литература — не отражение жизни, но её завершение, придание ей смысла, которого она сама по себе не имеет.

"В сторону Свана" остаётся одним из самых сложных и одновременно самых вознаграждающих читательских опытов в мировой литературе. Это книга, требующая не чтения, но со-существования, медленного погружения в её темпоральность. Как писал сам Пруст: "Каждый читатель, читая, читает только о себе самом".

Он, вернее она, книга же, качественно мне вынесли мозги... До состояния "я ёжик квадратный", слова связать не могу. Я всё понимаю, для чтения такой литературы нужна подготовка, что литература потока сознания не моё. А если некуда деваться и читать надо потому что тебе предстоит экзамен по зарубежной литературе в универе? Только вздыхать и продолжать продираться через это нагромождение слов. Впрочем "описания" природы у Пруста хороши, в отличие от всего остального...
Как я это читала до сих пор понять не могу...

Что я знала об этом романе до того, как я его начала читать?
Конечно, я была наслышана о его длине. И о прекрасном музыкальном языке, которым роман написан. Да, так и есть. Поток. Погружаешься в пучину, и вода несет тебя все дальше и дальше. Главное -не останавливаться, не возвращаться, не нарушать течение, не искать смысл, а воспринимать все неким шестым чувством, полностью отдавшись на волю волн.

Но, к сожалению, в книге есть сюжет.
Первая глава мне понравилась, напомнив многочисленные произведения-воспоминания о детстве. Хотя все же все эти переживания мелочей будут ближе тем, кто любит прерафаэлитов, Шмелева и абажуры. Но вполне мило. Жестокость родителей, боящихся лишний раз поцеловать единственного сына под предлогом воспитания сильного духом человека, а на самом деле - из-за равнодушия и строгой иерархии в семье, поражает. Любовь к сплетням и социальным стратам удивляет. С другой стороны, как становится понятно из следующей главы, всем героям больше заняться нечем.

Итак, он звался Сван. Из-за восторга перед собственным тонким чувствованием в духе Боттичели он влюбился в образ. (Правда, непонятно, зачем он вообще связался с этой дамочкой, но Пруста эта алогичность не заботит). Из-за чувства собственничества вызвал у себя ревность и стал страдать. Страдать ему понравилось, чем больше перепады настроения - тем сильнее одержимость. При этом предмет страсти как человек ему неинтересен: он не знает ничего о ее прошлом (догадывается о сплетнях, но не о причинах. Психология об'екта любви ему в принципе неинтересна. Зачем она Нарциссу, который любит себя влюбленного?). Вкусы у них прямо противоположные. Девушка пошла, он утончен. Да, Пруст зовет этот психоз любовью.

Третья глава подтверждает, что автор абсолютно серьезно так думает. Маленький Марсель влюбляется в дочку той самой кокотки. Вполне предсказуемо, маленькая Жильберта уже копирует дурные привычки матери. Поэтому она ... встречается с другими детьми, ходит с гувернанткой по магазинам и планирует поездки с родителями вместо того, чтобы безотлучно сидеть рядом с Марселем, раз уж он в нее влюбился (о чем она, кажется, и не догадывается). Получается, что сам факт влюбленности дает мужчине безусловное право на женщину. А Марсель и Сван влюбляются в первый попавшийся об'ект от безделья и наделяют его придуманными чертами, праздно фантазируя, пока за окном постукивает дождь, рисуя тонкими струйками, сливающимися в потоки слез, по стеклу.

Творчество Пруста так же трудно объяснить сторонними словами, как пытаться описать картины импрессионистов. О чем нужно говорить? О цвете, о свете, о воздухе? О всплесках красок и буйстве листвы, о солнце сквозь ветви? Но ведь всё не то, и всё не так. Это лишь детали, фрагменты, то малое, что никак не объясняет целого – великого, впечатляющего, всеобъятного, всезахватывающего.

Пруста считают писателем импрессионистом – слышу я в лекции Юлианы Каминской по истории зарубежной литературы ХХ века. Да. Теперь, дочитав «Свана» я окончательно понимаю, почему. Как перед картинами Дега и Мане, так и перед романами Пруста, я способна лишь в восхищении внимать, вбирать, впитывать. Новаторы в изобразительном искусстве, новаторы в литературе – они смещают фокус зрения с общего на частное, и в то же время поражают воображение совокупностью общего. Оказалось, мир можно постичь через субъективное, через себя. Красками или словами – инструмент вам предлагают на выбор. И говоря «через себя» подразумевается тандем – «Я» автора (писателя/художника), и ваше собственное.
Дерзайте, потому как для этого нужна определенная смелость, не каждый согласится раствориться в другом, чтобы заглянуть в самое себя.

Нет, я не буду захлебываясь от восторга, рассыпаться в комплиментах, не буду описывать как запах боярышника витал надо мной, а глаза Марселя заглядывали в мое прошлое. Об этой книге написана тысяча книг, а я всего лишь читатель-дилетант, который прочел пока только первую книгу из 7, или, если быть точной, из 15 (надо учитывать что 7 книг складываются из томов и частей). Я слишком мало понимаю в этом феномене, под названием Пруст, чтобы пытаться его оценить. И уж тем более не вижу смысла демонстративно ахать и охать.

Тем более, что он мне не сразу «дался». Сначала я с обманчивой легкостью нырнула в страницы романа, интуитивно слыша музыкальность, мелодичность прозы великого классика. Потом я остановилась, запнулась, запуталась в воспоминаниях детства писателя и своих собственных. Я читала глазами, а мыслями возвращалась в свое детство, к своей маме, к своему «печенью Мадлен». И вдруг понимала, что ни слова не помню из только что прочитанного предложения. Я возвращалась, вчитывалась, улетала, возвращалась, и снова… опять и опять. Это увязание в собственном прошлом было бы бесконечно приятным, если бы не его глобальность. Я совершенно не привыкла к такому объему воспоминаний. Как если бы тебя отправили в долгое путешествие назад во времени. Я хотела домой в настоящее. Я не могла больше находиться в прошлом.

И когда я уж было совсем решила забросить книгу, то узнала о болезни писателя. О том, как из-за бронхиальной астмы и аллергии на все подряд, он жил в полном затворничестве, изолированности, полном уединении. И что этот роман, эти воспоминания, эти фантастические описания – это восприятие мира из того самого тёмного Ноева ковчега, из которого все лучше видно. Это поразительно. Он написал свой роман так – как если бы стоял в саду, если бы вдыхал эти запахи, слышал эти звуки здесь и сейчас. Но оказалось, что все это, действительно, лишь призраки прошлого.

Я открыла книгу и продолжила чтение. Я попала в плен.

Дальше...

Когда сталкиваешься с чем-то великим и воистину талантливым, отчетливо понимаешь ограниченность собственных возможностей. Я сейчас откусила от этого пирога ничтожно маленький кусочек «По направлению к Сванну», и меня ждет долгое путешествие дальше. Я знаю, что ничего еще не знаю. Хочу понять, чем второй роман лучше первого, за что он получил Гонкуровскую премию, хочу разобраться в экзистенциализме автора, его философии любви, его импрессионизме.

Это удивительная книга. И, пожалуй, не имеет значения, дано ли мне постичь ее до конца. Как говорил Пруст – это всего лишь инструмент познания себя. И я воспользовалась этим инструментом.

Трудно представить человека, который по собственной воле и ради удовольствия взялся бы читать "В поисках утраченного времени". Это из гипотетического культурного багажа, который должен быть в активе всякого образованного человека, а на деле, если где и имеется - то в пассиве (настолько глубоком, что сам носитель не в состоянии сыскать). У меня долго среди шедевров мировой литературы, о которых надо бы составить представление, да все смелости не могу набраться. Все огромное семикнижие там и останется, полагаю, но первую часть "В сторону Свана" прочла честно.

Не случись "Топологии пути" Мераба Мамардашвили, черед для произведения мог так и не прийти, но в цикле лекций настойчиво упоминается первый роман. это, фактически, построено вокруг него и феномена воссоздания утраченного, которое главной темой magnum opus великого модерниста. А Мераб Константинович помог со сложными и запутанными вопросами, к которым не чаяла подобраться. Благодарная признательность к нему сподвигла на чтение "В сторону Свана".

Это и отчасти упоминавшееся им полумистическое совпадение, когда эстафету человека, серьезно разрабатывавшего какую-то тему, подхватывает после его смерти другой, часто с первым не знакомый, двигаясь в русле другого вида деятельности: "литература-кинематограф", в данном случае. Такого рода вещи, никак не связанные с теорией реинкарнаций, но наводящие на мысль о том, что идея, которая хочет воплотиться, отыскивает с уходом физического носителя другого человека, готового воспринять. И дар не исчезает бесследно - ищет человека, способного развить и продолжить.

С год назад отмучила себя романом. Даже и не вовсе без приятности в тех местах, которые упоминались в "Топологии" и до которых доходила в ходе чтения. Получила ли читательское удовольствие? Ни малейшего. Все-таки, воля ваша, чудовищно распространенные предложения со множественными сложными, перетекающими друг в друга, метафорами, когда к концу успеваешь напрочь забыть о начале - это не вещь, способная доставить удовольствие. Действия почти нет, переживания мальчика по поводу не полученного им материнского поцелуя на ночь занимают страниц сорок описания и все вместе навевает такую тоску, что Франсуаза, сворачивающая цыплятам шейки со словами: "Дрянь такая!" воспринимается фигурой едва не бурлесковой (я хохотала, представив-увидев это, правда).

Но в том отличие подлинно великих литературных произведений, что первое впечатление о них не становится окончательным. Оно как зерно, прорастающее внутри тебя, одновременно вверх и вглубь или как те смятые комочки липового цвета, которые заваривала вместо чая тетушка Марселя. Того чая, в ложке какого он размачивал знаменитую Мадленку. Раскрываются, набухают, наполняясь впечатлениями уже твоей жизни поверх воспринятого. И уже не хочется саркастически констатировать: "Какая вы глубокая, тонко чувствующая натура!", присовокупив издевательское: "Это как-то связано с нетрадиционной ориентацией или исключительно личностное свойство?"

Потому что твоя - самая традиционная, но цветущий боярышник этого года дополняется в восприятии тем, что в окрестностях имения Свана. И понемногу, исподволь, составляешь собственные реестры ощущений, вызывавшие в разное время твое соскальзывание к прежде испытанному и пережитому. А ревность и боль рассказчика и его alter ego, разве ты не переживала совершенно того же восьмилетней, когда лучшая подруга оставила тебя ради другой девочки?

И вот теперь главное, то, ради чего затеяла это писать. Что ж хорошего в том, чтобы снова пережить в воспоминаниях боль? Ну, хотя бы то, что понимаешь - не убившее, делает сильнее. И еще, теперь можно подойти к маленькой девочке-запутавшемуся подростку-страдающей девушке-измученной молодой женщине, которой ты была когда-то и которая продолжает жить в некотором отрезке времени и утешить ее. Показать: ты не одна, тебя понимают, тебя любят. Ты восстанавливаешь собственную целостность и увеличиваешь собственную ценность и ты уже не одна на свете. И никогда не будешь одна.

Борясь с зевотой, вчитываясь в каждое предложение с дотошной въедливостью, я все-таки осилила большую часть этой витиевато-приторной бесконечности, а потом меня осенило! Вот оно, мое утраченное время! И как можно так не любить себя, чтобы напрягать глаза и мозг ради совершенно бессюжетной и безыдейной вещи. Из упрямого не желая бросать начатое, мне было тяжело закрыть книгу, но я это сделала и вскоре испытала невероятное облегчение. Спасибо Марселю Прусту, что помог мне повысить самооценку!
Если у кого-то есть такая же потребность, то боюсь это единственная причина читать данную вещь.