Тайна голландских изразцов

– Хватит, Мари! Уверен, на площади Саблон найдется бар, который сможет вас, кхм, подбодрить.
– Я не знаю, – мрачно ответила Маша.
– Это был риторический вопрос, – подмигнул Симон. – Как раз-таки тут такой и имеется. Гран-де-Сель – слыхали? Ну конечно же, нет. – Он неумолимо увлекал ее к двери. – Вы же, кроме своих архивов, небось ничего в Брюсселе-то и не видали. На «Писающего мальчика» хоть ходили поглазеть?
Маша помотала головой.
– Вот и славно. Возле Гран-де-Сель писающих мальчиков после полуночи – хоть отбавляй! А все от нехватки общественных туалетов. Пойдемте, Мари, зальем вашу грусть по-бельгийски.
– Это как? – спросила Маша, уже выходя на прохладную, дышащую недавним дождем площадь перед темнеющей громадой церкви.
– Это пивом, – доверительно шепнул ей Симон. – Хотя вы, конечно, можете сделать это и по-вашему, водкой. Какая-нибудь вариация на водочную тему там точно найдется!

Жизнь несправедлива к пацанам, мечтающим стать сыщиками. В туманной дали видятся погони, перестрелки, в крайнем случае – борьба один на один с разнообразными Мориарти на краю Рейхенбахского водопада или другого какого живописного местечка. А что на деле? Андрей потянулся, потер глаза и откатился на стуле от стола с компьютером: все, перекур! Бесконечные дела, связанные с поджогами: поджоги автомобилей, сезонные поджоги в лесу – дело рук развеселых грибников, поджоги квартир с пьяными сожителями, поджоги изб с целью получить страховку… Жертвы – задохнувшиеся в дыму дети, о которых попросту забыли; старики, паникующие и сваливающиеся тут же с сердечными приступами. И ожоги: жуткие обугленные пальцы, пузыри. Черное и нестерпимо алое. Андрей вспоминал, просматривая картинки, как однажды беседовал с одним хирургом. «Ничего страшнее ожогов не существует, – сказал тот. – Ничего болезненнее. Самая лютая смерть».

– И мне кажется, ваш пироман из таких – не мечтателей-идеалистов, заглядевшихся на красоту огня, а именно использующих его силу. Опять же, наверняка он делает это не в первый раз.
– Может быть, есть какие-то «пироманские» характеристики исходя из специфики преступлений? – Андрей достал блокнот: он уже понял, что ему повезло напасть на настоящего специалиста.
Гоша махнул рукой:
– Они есть, но у нас в полиции так глубоко обычно не копают.
– Ну а все же?
– Вседозволенность в детстве или, напротив, как в моем случае, очень строгие родители. Иногда – насилие в семье. Проблемы с потенцией. Сексуальное насилие. Энурез.
Андрей старательно записывал, хоть и понимал: инженер, к сожалению, прав, такие досье у нас составляются мало на кого.
– Жестокость к животным… – продолжил Гоша.
– Стоп. – Андрей замер, подчеркнул энурез и жестокость к животным. Поднял глаза на Гошу.
– Да, – кивнул тот. – Вместе с пироманией эти три пункта составляют «триаду Макдональда», свойственную серийникам. Ну, так это и логично. Более того, если вынести за скобки тех, кто просто любит смотреть, и тех, кто поджигает из чистой агрессии, остаются только пироманы-извращенцы. И они более чем кто-либо близки по профилю к серийным убийцам. Добавьте к этому страсть к известности, желание прочесть о своих успехах в газетах и услышать по радио и телевидению – а подобного внимания удостаиваются в основном преступления с жертвами… И вы получите не просто серийного, а массового серийного убийцу.

Снимки были черно-белые, но Маша объяснила, что рисунок на плитке синего цвета.
– На нашу гжель похоже, – заметил он, возвращая ей копии. – Только у нас – цветы и птицы, а у голландцев, вишь, дети.
– Получается, у наших в деревнях все мысли испокон веков – только о райских кущах да райских птицах. Такая, видать, веселая жизнь, – задумавшись, сказала Маша.
– А голландцы что видят, о том поют? – улыбнулся Андрей, перебирая на столе Машины пальцы с коротко остриженными ногтями.
Она пожала плечами, мельком улыбнулась:
– Наверное. Надо будет узнать по приезде в Брюссель. Встретиться со специалистами.

Андрей привычным жестом вскрыл банку «Педигри» и вывернул неаппетитное на первый взгляд содержимое в миску прожорливой твари. Раневская рванул к «Педигри» так стремительно, будто не был отменно кормлен сегодня утром просроченной «докторской» колбасой.
– Сволочь лохматая! – нежно сказал Андрей, потрепав пса по сухой серой спине. – Так однажды снесешь меня с места, упаду я, ударюсь головой о какой-нибудь острый угол. Помру. Стану лежать тут, плохо пахнуть. И кормить перестану, что делать-то будешь?
Раневская ничего не ответил, сжирая «Педигри» с бешеной скоростью и отвратительным чавканьем. Хвост в порядке благодарности бешено бил Андрея по бедру.
– Меня сожрешь, наверное, – хмыкнул Андрей и пошел готовить еду себе, любимому – прекраснейшее рагу, скормленное сегодня чудеснейшей Ниной Степановной, успело уже забыться желудком. Для крепкого сна следовало закинуть туда хоть бутерброд с сыром…

– Вы, Мари, наверное, любите природу? – спросил ее вдруг д’Урсель, устремляясь взглядом вдаль – туда, куда она только что смотрела сама.
– Э… да, – осторожно сказала Маша.
– Видите ли, этот парк, как выяснилось, самое дорогое, что осталось у меня в моей девяностолетней жизни. – Он вздохнул и выдержал театральную паузу. Это неожиданное вступление явно было отрепетировано множество раз. – Услада для глаз. А вовсе, – он пренебрежительно махнул кистью руки в сторону замка, – не этот уродец…
– Почему же уродец? – Маша заметила, что улыбается. – По-моему, очень даже красивый…
– Нонсенс! – безапелляционно прервал ее граф. – Парку не повезло! Мой отец решил отстроить себе замок в момент расцвета неоготики, стиля нелепого и претенциозного. Подождал бы еще лет пять – вступило бы в свои права ар-нуво, было бы совсем другое дело… Но сам парк! Ему-то уже лет четыреста, как и тем подъездным воротам, через которые вы вошли, и как раз в момент строительства замка, когда у семьи еще были средства, парк был на пике своей славы! Отец пригласил прекрасного пейзажиста, тогда еще не выродились настоящие мастера своего дела – к ним записывались в очередь. Отец хотел именно английский вариант – тот, что не навязывает себя, а развивает данное природой, доводя до совершенства. Вот, к примеру, эта перспектива, которая так вас сразу увлекла, – она кажется естественной, но ею не является. Все продумано: природное движение глаза, чередующаяся высадка деревьев с более темной или светлой листвой. Открытое пространство, сменяющееся тенистыми аллеями, за которыми весь год – по очереди – цветет кустарник: спирея, рододендроны, люцеус…

Оно и понятно: д’Урсель был его «золотым запасом»: старая аристократия и постепенно убывающая в количестве – спасибо драконовым налогам на недвижимость, подкосившим владельцев родовых вотчин. Кому, как вы думаете, звонят в первую очередь, когда хотят продать очередной дом или, еще лучше, замок, полный сокровищ в виде мебели, громоздких картин и огромных люстр, предназначенных для одиннадцатиметровых потолков, люстр, которые не влезут ни в одно помещение, построенное по современным стандартам? Не знаете? Лучшему другу семьи – антиквару. Он прохаживается по пыльным помещениям, стреляя острым взглядом вправо-влево, обсуждая возможную цену, по которой можно пристроить тот или иной предмет – «если для Ее и Его Светлости он не представляет сентиментальной ценности, конечно!». Поэтому телефон продавец изразцов дал Маше с оглядкой и, как поняла Маша по последней сказанной им фразе, не только по причине его сомнительной щедрости.