Помнишь, не забудешь

Память — грустная Нарния одиноких. Если жизнь похожа на бессонный и скучный серый дождик, и окна словно бы мироточат болью твоей души, то в память хочется уйти навсегда, с головой и сердцем, внахлёст своей обнищавшей судьбы, как бы начав жить вспять, больше, чем ты живёшь в жизнь, ибо жить больше — некуда и незачем.

Порой живёшь в воспоминаниях так самозабвенно, почти крылато, что это напоминает очарование смерти: тебя уже нет, в мире, тебя, как человека, простёртого в слезах, в тёмной постели, с фотографией смуглого ангела в руках, так что уже толком не ясно, кто плачет: глаза, руки, фотография? Она, как и окна, мироточит слезами. Фотография ангела в зелёной футболочке, стало окном — в вечность. Слёзы и дождь начинаются ниоткуда, как чудо: на твоих руках, на носу, на влажной подушке. Даже кот Барсик, подошёл и робко лизнул у тебя на носу яркую капельку слезы, словно юродивый святой, причащающийся в лесу, росой, улыбнувшейся на приветливом листочке.

Да, накрыться пледом в постели, обнять Барсика и томик Сологуба, и, как самый странный в мире космонавт, ласково и уютно скуржопившись, отправиться в космос своих воспоминаний, где ты был счастлив со смуглым ангелом.. Меня, как человека, уже нет. Я — нежная апрельская травка, покорно целующая милые ножки смуглого ангела, я — улыбка на её нежных губах, я — счастливая капелька пота на её смуглой и тёплой шее, я… я… письмо в её сладких ладошках. Я наконец то, я, настоящий, тот, кем я должен был быть: я улыбка на милых губах смуглого ангела, быть может читающей сейчас эти строки.

И снова Сологуб разбил моё сердце. Как в детстве, бывало, строю, строю карточный домик на полу, он уже огромный, ростом с приветливого и чуточку пьяного хоббита, и вдруг, вбегает кот непоседа, уши — пригнуты к макушке, словно он бежит по московской трассе со скоростью 280 км в час, убегая от погони, уши — норовят чуточку стать уже — крыльями. И вот этот ушастый ангел с хвостом, сметает мой сказочный домик, смотрит на меня так, словно я — чудовище (глаза, размером с 5 рублей. Не у меня: у кота), и снова он убегает, сверкая розовыми чеширскими пяточками. И так повторяется снова и снова. Словно мы репетируем — жизнь.

Читал рассказ Сологуба, с чувством безопасности, почти как в детстве, когда ты впервые вышел к ребятам поиграть в хоккей. Ты завёрнут в шубу, в шлем меховой, о каком не мечтали и викинги, даже на носике, маленький меховой шлем, и ты думаешь: я в безопасности! Бейте меня! Бросайте в меня шайбу, хоть в лоб, хоть в грудь, — мне всё нипочём! Хоть на разборку иди в таком виде… правда, мне тогда было всего 8 лет. Да за такие доспехи на разборке могут убить: если ты уже взрослый. За такие доспехи, могут даже в участок забрать.

И вот, ты думаешь, что неуязвим, и вдруг, шайба-предательница, с элегантностью стрелы вдрабадан пьяного Амура, прилетает тебе — прямо в пятку, в косточку, и ты, меховое (смеховое!) чудовище, словно нежный, снежный человек, впервые пришедший к людям поиграть в хоккей, падаешь на лёд и корчишься так, словно ты в детстве случайно ощутил всю боль первой любви, мистическим образом воплотившейся в шайбу.

Кстати, в детстве, когда играли в хоккей, я спросил у старшего брата: а почему вон тот мальчик, косоглазый? И брат пошутил (но я не понял, что пошутил) — он корчил рожицы и ему шайба попала в лоб, и он стал вот таким. И я всю игру, улыбался ласково, как на загранпаспорт в рай, чтобы если что, то меня изуродовало бы — нежно. (ах, я был похож наверно на первого в истории человечества, аутиста-космонавта, вышедшего в открытый космос — с клюшкой и в пушистой тигровой шубке! — улыбающийся а-ля князь Мышкин (князь Мышонкин!), ласково подмигивающим мне, звёздам и планетам.)

По иронии судьбы, так и вышло: даже когда мне безумно больно и тяжело на душе, даже когда бритва мелькает у моего запястья, одинокой мадагаскарской бабочкой, я всё равно шучу и друзья думают, что у меня всё хорошо. Помню, как говорил с милой подругой, вечером по телефону, шутил с ней, она заливалась смехом, а в это время, у меня в руке было… лезвие: она меня отвлекла от ангелов. А может она была моим ангелом? Смуглый ангел, ты ведь до сих пор не знаешь об этом, что спасла меня тогда.. в апреле.

Читал рассказ Сологуба, читал.. и думал: ну наконец-то, спокойный и мирный рассказ. Русский дзен. Рассказ-настроение. Он не разобьёт мне сердце. Можно расслабиться. Расслабился. Как в юности, когда брат в шутку мне предложил посмотреть весёлый фильм про.. Хатико. Я до последнего момента ждал счастливого финала, и тем на более мелкие кусочки разбилось моё сердце. Так и тут. А расслабился совершенно, и в конце рассказа, словно Кай, собирал осколки своего сердца на полу, пытаясь составить из них слово — вечность, или — любовь, но выходило почему то русское таинственное слово: пи@дец.

Рассказ начинается с пасхальной светлой ноты. Дома у нашего героя, всё по праздничному, весело и светло, пахнет куличиками, и даже руки милой жены, Наташи, пахнут сладко и нежно. Ах, мой смуглый ангел.. вспомнились фантомные воспоминания, нашей с тобой жизни: помнишь, как ты делала пасху, и её ещё нельзя было есть, но запах твоих милых рук был так сладок и нежен, что я целовал их, с ощущением причастия в храме.

Я, кто не верит в бога, словно бы имел перед собой доказательство бога, в тёплой и улыбчивой достоверности твоих нежных рук, которым хотелось не только молиться, но и целовать, целовать... как причастие обречённого. Твои руки — это причастие обречённых? Знают ли в храмах, тайну твоих смуглых рук? А если бы узнали.. священники целовали бы у тебя руки, словно святыни, к изумлению московских прихожан.

Боже мой, как ты смущалась в церкви, когда я при всех целовал твои милые руки.. Помнишь ли ты это, мой ангел? Было ли это на самом деле, или моя тоска по тебе столь безмерна, что я уже начинаю вспоминать даже то, чего не было, но что должно было быть, если бы мы были вместе?

Порой мне кажется, что в тоске по тебе, я начинаю вспоминать уже не то, что было, или что могло быть, а то — что будет: когда я умру, я буду апрельской травкой, приласкавшейся к твоим милым ботиночкам, или ласковым дождём, целующей твою плечи в парке, когда ты прогуливаешься со своим любимым и вспоминаешь меня; не важно, чем я стану, просто я знаю точно, что когда меня не станет, лишь тогда ты по настоящему осознаешь, как безмерно я тебя любил.. и люблю. И тогда, разом смолкнет безмерная нежность моя к тебе: мои стихи и строчки этих странных рецензий, и тебе станет бесконечно одиноко, но зато.. в твоём милом сердце расцветёт сиренью, нежность памяти обо мне.

Наш герой, Николай, счастлив в браке. У него чудесная жена: в свои почти сорок лет, она по праздникам, совсем девчонка: такая же лёгкая и улыбчивая. У них много детей. Живут не бедно. Всё есть для счастья. Так почему же счастья.. нет? Жена Наташа, собирается на пасхальную службу, в храм. Но её муж, Николай, не хочет туда идти. Говорит, что болит голова. Забавно. У женщин иногда болит голова, когда нужно заниматься сексом, а у мужчин — когда нужно идти к богу… ну, или в школу.

Впрочем, Николай, верующий, просто так бывает, что болит — судьба. Но ты же не скажешь, что у тебя болит судьба? Жена может обидеться, да и не понять. А кто понял бы? Вот нам и приходится часто говорить, что болит, то голова, то сердце.. Письма тоже могут болеть, правда, мой смуглый ангел? Письма — это запястья ангелов, и иногда они кровоточат тишиной.

Жена заботливо накрывает Николая тёплым пледом, даёт ему горькое лекарство (ах… здоровому, лекарство горькое, как.. жизнь! чудесный символ, не так ли?), которое он запивает впрочем, мадерой (это как бы образ антипричастия). И уходит в храм, оставляя мужа, одного, в сумерках спальни, на диване. И тут начинается русская сказка.. Вы думаете, Николай, такой подлец, что прикинулся больным, и пока его жена в храме, привёл домой.. любовницу?

Вы правы. Но.. не совсем. Он привёл домой — призрак любовницы. А если быть точнее — воспоминание об умершей первой жене. Это русская сказка воспоминаний. Сказка о самой нежной и невинной измене. Да, рассказа пройдёт мимо, многих, словно взрослые открыли шкаф, а там нет Нарнии, там — одежда. Рассказ разобьёт сердце тем, кто помнит свою первую любовь — как самую главную в своей жизни, даже если он уже женат или замужем.

А если быть ещё точнее… то его нынешняя жена, Наташа — любовница, милая и чудесная, а по настоящему он верен всем сердцем — своей умершей первой любви: Ирине. Тут, кстати, интересный нюанс. Именно так Сологуб называл свою любимую сестрёнку — Ольгу. У них были странные и чудесные отношения, с лёгким налётом бдсм: он жил с ней вместе, и в минуты самозабвенной жажды любви и вины, Сологуб раздевался перед ней, становился на колени.. и любимая сестрёнка стегала его до крови, прутиками, по спине и ягодицам.

Сологуб с сестрёнкой Олей

Ходили мрачные слухи об инцесте. Но я думаю, всё было невинно.. если не считать милого бдсм с сестрой. Но разве мы сами этим не занимаемся? Разве мы — с памятью, со своими сомнениями, чувством вины, не занимаемся тем же самым, позволяя им до боли и крови исхлестать наши сердца и.. ягодицы, прости господи? О мой смуглый ангел, знала бы ты, каким нежно-развратным бдсм я занимаюсь, по ночам, в одинокой постели… с томиком Сологуба и.. с Барсиком, прости господи, вспоминая тебя, твой неземной носик, твои нежные бёдра, коленочки, носик.. ах, носик я уже упоминал, не важно.

Я вспоминаю боль, которую причинил тебе, и небесное счастье, которое ты.. причинила мне. И тогда я нежно мучаю себя в ночи, стегая чувством вины свои ягодицы и спину (даже не спрашивай как я это делаю! Тут мистика и тайна. Но Барсик думает, что я с ним играю. Странная русская игра. Это же не разврат.. заниматься с любимым котом  — бдсм, вспоминая любимую женщину, и после этого на моих ягодицах, появляются фантомные, как от полтергея.. полтергейста, то есть, царапины? Ах, словно это твои милые царапины на моей спине и ягодицах, в порыве страсти…

Вот так мы сходим по тебе с ума, с Барсиком, любимая: мы занимаемся бдсм: ночь, постель смятая, я, смущённый призрак Сологуба и Барсик. Типичный русский вечер.. Сологуб безумно любил свою сестрёнку Олю, и после её гибели в 1907, хотел даже покончить с собой. Ирина, стала путеводной звездой его творчества, его — Лигейей, если говорить языком Эдгара По.

Пока жена — в храме, на пасхальной службе, в сердце мужчины, происходит чудо: воскресает его любовь, к той, кого он любил всегда, кем жил и дышал. Быть может, воскресение любви, это единственное и цельное чудо в этом грустном мире. И не важно, любимый ли человек умирает, а память о нём нежно воскресает в нас, или умирает любовь в нашем сердце, но однажды, она таинственно воскресает, как и положено - весной: это чудо господне: воскресение любви. Это воскресение бога. Быть может даже это единственно возможное воскресение в нашем безумном мире, и другого воскресения не будет, ни среди людей, ни среди богов: это тайна влюблённых, что это — единственная Пасха, этого безумного мира.

Сологуб чудесно, ненавязчивыми штрихами, воспроизводит механику спиритического сеанса сердца. Перед ним, в комнате — богатая обстановка, сытая и счастливая жизнь, чудесные дети и милая жена, которую он любит. Тогда почему счастье и жизнь, не могут стать полнолунными? Потому что… мы по настоящему любим лишь раз в жизни. Правда, мой смуглый ангел? Помнишь ли ты наши полёты и счастье бессонное, безмерное, как весна у Блока? — без конца и без края.. Помнишь ли ты, как посреди зимы или осени, чудесно зацветала на груди и ладонях наших — веточка сирени: письма наши?

В рассказе, часто звучит этот рефрен спиритуалистического общения с умершей любимой: помнишь? Не забудешь? И это до боли похоже на пронзительный рефрен из баллады Эдгара По — Ворон. Герой баллады, томясь в сумрачном домике, по своей умершей возлюбленной, с книгой в руках (мудрая книга и тайнах загробной жизни), желает получить сигнал от природы, что его любимая ещё существует. И вот, к нему в окно влетает ворон… и он с ним беседует, и спрашивает его на разные лады: встречусь ли я с любимой, хотя бы на небесах?

И ворон, словно вестник-ангел, отвечает грозно, снова и снова: Nevermore (никогда). Так и герой Сологуба, словно бы выспрашивает своего ворона — память: не забудешь ли ты? Помнишь ли ты? Ибо в памяти, в каком-то пророчестве о рае, наш любимый человек слит с нами так нежно, как мы не сливаемся даже в сексе: всей плотью, всей кровью, всеми снами и томлениями, сомнениями, радостями и надеждами. Память, до того наполнилась светом и нежностью любимой, что словно бы стала — ею, а любимая стала — памятью. Всё нежно смешалось.

Гипнотическая иллюстрация из моей книги: Николай Сажин. В иллюстрации прелестно то, как вверху, крестик преодолевает рамку, словно весенняя травка, и внизу, основание руки, также преодолевает "рамку", словно рамки жизни.

И если ты забудешь любимую или любовь.. то, кажется, ты в тот же миг — умрёшь. Ибо ты и любимый человек — одно целое, в лимбе воспоминаний. К слову, милое эхо Ворона Эдгара По, у Сологуба. Не только это рефрен повторяющийся, но и книга на столике, открытая, которая поближе к любимому, перенесла его жена Наташа, перед тем как уйти в храм (и книгу таинственную, читала Иринушка, первая жена Сологуба, с ним вместе): это момент для гурманов чтения и красоты, мимо которой пройдут большинство туристов чтения, ибо это не просто мостик к балладе По, этот момент, когда жена, заботливо переносит книгу ближе к болеющему мужу, является как бы пасхальной жертвенностью любви, как если бы жена, бессознательно, желая облегчить страдания мужа.. принесла ему билет на поезд, на котором он поедет к возлюбленной. Точнее — к призраку возлюбленной.

Удивительно тонкий момент: жена в храме, молясь о тайне и чуде воскресения, фактически, молится о чуде воскресения в сердце любимого мужа — своей соперницы, умершей когда-то давно. Разве это не образ рая и вечной Пасхи, когда мы словно бы сами.. приводим за руку, в дом и сердце любимого, призрак женщины, лишь бы любимый не страдал? Мы часто привыкли трактовать красоту — шаблонно и мило, как стихи Пушкина, или Онегина (энциклопедия русской жизни), за этими милыми шаблонами, не видя уже — бездны.

Так, мы часто трактуем прелестно-банально, мистические слова Евангелия о том, что на Том свете, не будет ни еврея, ни эллина. Все сольются в одной любви. Но Сологуб словно бы показывает лунное осмысление этих евангельских слов: в подлинной любви — нет греха и измены, и не важно, человек уже умер, или ещё жив: любовь бессмертна и чиста: она есть воскресение и чудо.

Герой Сологуба, вспоминает свою умершую возлюбленную так, словно она — ангел, посланный ему в прошлом (а он только сейчас это понял, после её смерти), и она же, всецело раскрылась как ангел — в его воспоминаниях, как бы расправив сияющие, исполинские крылья нежности. Сологуб чудесно пишет о том, как его умершая возлюбленная, когда была жива, одной улыбкой своей, заслоняла от героя, тёмное безумие мира.

- Хочешь, я станцую для тебя? — говорила она своему любимому, когда он грустил, и осенний дождик моросил за окном. И словно эльф и ангел, она танцевала для него и из под синей, как небо, юбочки (важнейший мотив: у Сологуба нет случайных деталей. Про небо у него не написано, это я так акцентировал, намеренно), ласково мелькали её милые смуглые ножки. Босые. О мой смуглый ангел.. я не могу надышаться памятью о тебе: помнишь ли ты, как твои милые ножки, игриво выглядывали из под твоего платья, когда мы сняли обувь в парке и прогуливались под московским дождём?

Казалось, распускаются мгновенные и дивные цветы под твоим платьем: ах, милые, чеширские подснежники твоих улыбчивых ножек..  к которым я нежно приникал губами, а ты смущалась прохожих и нежно смеялась, как нимфа, прячась за кустики своих ресниц… И как это у тебя получалось? Вся, нежно-вся, ты умудрялась спрятаться за кустиками ресниц. Но я.. настигал тебя и там, целуя и кустики и тебя: нежно-всю..

Боже мой, как я любил, вместе с дождём, целовать твоё прекрасное лицо: носик, глаза, губы… и плечи, шею: ты стояла в весеннем парке, как бы нежно распятая дождём, расправив руки в стороны, а губы дождя и мои губы, норовящие от счастья, превратиться — в ласковый дождь, целовали тебя.. всю тебя, ибо я стоял уже на коленях перед тобой, и ты уже не думала о прохожих, полностью и блаженно отдаваясь нашим ласкам. Ты помнишь это? Не забудешь, любимая?

В конце рассказа, происходит мистическое смещение двух миров, типичная синестезия разбитого сердца: память сердца, сливается с жизнью; образ любимого человека, нежно сливается с тем.. той, кого уже нет, и получается то, что не снилось и Платону, с его дивными мистическими андрогинами: в одно крылатое существо, сливается образ жены и любовницы, умершей, которая тоже — жена, пусть и первая, и уже блаженно не ясно, кто любовница, а кто жена. Мой смуглый ангел.. когда ты блаженно забываешься под поцелуями своего любимого, ты иногда.. думаешь обо мне и наших поцелуях? О наших полётах?

Я ведь с одной тобой, неземной, летал так, как и Маргарита не летала над Москвой и герои Шагала. Ни с одной женщиной я не летал так, как с тобой.. я даже с милой Цветаевой и Платоновым, не летал так, как с тобой. Ты одна дала мне то, что не могла дать ни одна женщина: крылья и счастье безмерное. Я не могу тебя забыть даже во сне: мои сны помнят тебя так же хорошо и наизусть, как мои губы помнят вкус твоих губ, вкус твоего милого лона и нежность твоей тёплой шеи. Я вспоминаю тебя, когда ем мороженое крем-брюле (да что там мороженое! даже когда просто пью чай, или ем, прости господи, чечевицу, я думаю и мечтаю о тебе!!), когда слушаю Blank & Jones — Slowness (solo piano) или пересматриваю наш с тобой фильм — На последнем дыхании (Годар).

Я помню тебя, когда целую расцветшую после ночи — сирень, когда целуюсь с дождём, и даже.. когда целую Барсика в ночи, тоскуя по тебе. Барсик царапнет меня по носу, и я тоже вспоминаю о тебе. Кровь на носике моём.. тоже, скучает по тебе, смуглый ангел. Я не мог не поцеловать последние строчки этого рассказа, потому что они, как луна, отразили и твою красоту вечную и мою тоску по тебе. Помнишь ли ты меня, смуглый ангел? Не забудешь? Забыть тебя невозможно. Как и разлюбить. Забыть тебя, значит - умереть. Нет, это ещё больнее, чем умереть.