For Whom the Bell Tolls

Понять — значит простить. Нет, это неверно. Прощение всегда преувеличивалось. Прощение — христианская идея, а Испания никогда не была христианской страной.

Если у нас с тобой будет все, может быть, станет так, как будто того, другого, не было.

Нет человека, который был бы
как Остров, сам по себе:
каждый человек есть часть
Материка, часть Суши; и если
Волной снесет в море береговой
Утес, меньше станет Европа,
и также, если смоет край Мыса
или разрушит Замок твой или
Друга твоего; смерть каждого
Человека умаляет и меня, ибо
я един со всем Человечеством,
а потому не спрашивай никогда,
по ком звонит Колокол:
он звонит по Тебе.

Джон Донн

Нужно будет либо укрепить память, либо никогда не приводить цитат, потому что, когда не можешь точно вспомнить цитату, она неотступно преследует тебя, как забытое имя, и ты не можешь от нее отделаться.

— Я читал «Руководство по марксизму», которое вышло под редакцией Эмиля Бернса. Больше ничего.
— Если вы его прочли до конца, это не так уж мало. Там тысячи полторы страниц, и на каждую надо потратить время.

С лошадьми он стал богатым, а как только он стал богатым, ему захотелось наслаждаться жизнью. Еще немного, и он начнет страдать, что не может быть членом «Жокей-клуба».

- Трудная ты женщина, - сказал он ей.

• Нет, - сказала Пилар. - Но я такая простая, - не сразу поймешь.

Почти целый год я дрался за то, во что верил. Если мы победим здесь, мы победим везде. Мир - хорошее место, и за него стоит драться...

Но кому удается сохранить тот первый целомудренный пыл, с каким начинают свою работу молодые врачи, молодые священники и молодые солдаты? Разве что священникам, иначе они должны бросить все.

Умереть - это слово не значило ничего, оно не вызывало никакой картины перед глазами и не внушало страха. Но жить - это значило нива, колеблющаяся под ветром на склоне холма. Жить - значило ястреб в небе. Жить - значило глиняный кувшин с водой после молотьбы, когда на гумне стоит пыль и мякина разлетается во все стороны. Жить - значило крутые лошадиные бока, сжатые шенкелями, и карабин поперек седла, и холм, и долина, и река, и деревья вдоль берега, и дальний конец долины, и горы позади.

Нечего оплевывать все, что было, только потому, что скоро потеряешь это. Не уподобляйся змее с перебитым хребтом, которая кусает самое себя; и тебе, собака, никто не перебивал хребта. Тебя еще не тронули, а ты уже скулишь. Сражение еще не началось, а ты уже злишься. Прибереги свою злобу к сражению. Она тебе пригодится тогда.

— Ты коммунист?
— Нет, я антифашист.
— С каких пор?
— С тех пор как понял, что такое фашизм.

— Какой цыган любит армию! — сказал Ансельмо.
— А за что ее любить? — спросил цыган. — Кому охота идти в армию? Для того мы делали революцию, чтобы служить в армии? Я воевать не отказываюсь, а служить не хочу.

Потом среди ночи слышу - он не спит и плачет. Некрасиво плачет, весь дергается. Мужчины всегда так, точно у них какой-то зверь сидит внутри и трясет их.

— Нужно же человеку иногда поговорить, — сказала женщина. — Раньше у нас была религия и прочие глупости. А теперь надо, чтобы у каждого был кто-нибудь, с кем можно поговорить по душам, потому что отвага отвагой, а одиночество свое все-таки чувствуешь.

Но мне не нравится в нем эта печаль, подумал он. Это нехорошая печаль. Так печальны бывают люди перед тем, как дезертировать или изменить. Так печален бывает тот, кто завтра станет предателем.

Он был просто трусом, и хуже этого ничего не может быть для мужчины.

Знаешь, Ingles, по-моему, ничего ты не смыслишь ни в политике, ни в партизанской войне. И в том и в другом первое дело — это уметь сохранить свою жизнь.

“Listen, Comrade Marty,” Gomez broke out, the anis fortifying his anger. “Once tonight we have been impeded by the ignorance of the anarchists. Then by the sloth of a bureaucratic fascist. Now by the oversuspicion of a Communist.”