Одиссея

Амфимедоновой тени Атридова тень отвечала:

«Счастлив ты, друг, многохитростный муж, Одиссей богоравный!

Добрую, нравами чистую выбрал себе ты супругу;

Розно с тобою себя непорочно вела Пенелопа,

Дочь многоумная старца Икария; мужу, любящим

Сердцем избранному, верность она сохранила; и будет

Слава за то ей в потомстве; и в песнях Камен сохранится

Память о верной, прекрасной, разумной жене Пенелопе.

Участь иная коварной Тиндаровой дочери,  гнусно

В руку убийцы супруга предавшей: об ней сохранится

Страшное в песнях потомков; она навсегда посрамила

Пол свой и даже всех жен, поведеньем своим беспорочных».

Плача, приникнул он к сердцу испытанной, верной супруги.

В радость, увидевши берег, приходят пловцы, на обломке

Судна, разбитого в море грозой Посейдона, носяся

В шуме бунтующих волн, воздымаемых силою бури;

Мало из мутносоленой пучины на твердую землю

Их, утомленных, изъеденных острою влагой, выходит;

Радостно землю объемлют они, избежав потопленья.

Так веселилась она, возвращенным любуясь супругом,

Рук белонежных от шеи его оторвать не имея

Силы. В слезах бы могла их застать златотронная Эос,

Если б о том не подумала дочь светлоокая Зевса:

Ночь на пределах небес удержала Афина; Деннице ж

Златопрестольной из вод океана коней легконогих,

С нею летающих, Лампа и брата его Фаэтона

(Их в колесницу свою заложив), выводить запретила.

И сын Одисеев сказал им:

«Честною смертью, развратницы, вы умереть недостойны,

Вы, столь меня и мою благородную мать Пенелопу

Здесь осрамившие, в доме моем с женихами слюбившись».

Кончив, канат корабля черноносого взял он и туго

Так натянул, укрепивши его на колоннах под сводом

Башни, что было ногой до земли им достать невозможно.

Там, как дрозды длиннокрылые или как голуби, в сети

Целою стаей – летя на ночлег свой – попавшие (в тесных

Петлях трепещут они, и ночлег им становится гробом),

Все на канате они голова с головою повисли;

Петлями шею стянули у каждой; и смерть их постигла

Скоро: немного подергав ногами, все разом утихли.

Так женихи говорили, а он, преисполненный страшных

Мыслей, великий осматривал лук. Как певец, приобыкший

Цитрою звонкой владеть, начинать песнопенье готовясь,

Строит ее и упругие струны на ней, из овечьих

Свитые тонко-тягучих кишок, без труда напрягает –

Так без труда во мгновение лук непокорный напряг он.

Крепкую правой рукой тетиву потянувши, он ею

Щелкнул: она провизжала, как ласточка звонкая в небе.

Дрогнуло сердце в груди женихов, и в лице изменились

Все – тут ужасно Зевес загремел с вышины, подавая

Знак; и живое веселие в грудь Одиссея проникло:

В громе Зевесовом он предвещанье благое услышал.

Быструю взял он стрелу, на столе от него недалеко

Вольно лежавшую; прочие ж заперты в тесном колчане

Были – но скоро их шум женихам надлежало услышать.

К луку притиснув стрелу, тетиву он концом оперенным,

Сидя на месте своем, натянул и, прицеляся, в кольца

Выстрелил, – быстро от первого все до последнего кольца,

Их не задев, пронизала стрела, заощренная медью.

Тут, обратясь к Телемаху, воскликнул стрелец богоравный:

«Видишь, что гость твой тебе, Телемах, не нанес посрамленья.

В цель я попал; да и лук натянуть Одиссеев не много

Было труда мне. Еще не совсем я, скитаясь, утратил

Силы, хотя женихи и ругаются мной беспощадно.

Должно, однако, покуда светло, угощенье иное

Им приготовить; и пение с звонкою цитрой, душою

Пира, на новый, теперь им приличнейший лад перестроить».

Так он сказал и бровями повел. Телемах богоравный

Понял условленный знак; он немедля свой меч опоясал,

В руки схватил боевое копье и за стулом отцовым

Стал, ко всему изготовясь, оружием медным блестящий.