Пожалуй, “История одиночества” - самый сильный и пронзительный роман среди всего творчества Джона Бойна. И дело не только в выбранной им теме - сложной, важной и вовеки не теряющей своей актуальности, о которой нельзя молчать и нужно постоянно говорить, - но, по большей части, успех этого творения заключается в том, как автор сумел ее раскрыть: честно, открыто, беспощадно и очень эмоционально.
Главный герой романа - священник Одран Йетс, глазами которого нам и предстоит взглянуть на эти страшные события. Возможно, Джон Бойн специально сделал своего персонажа максимально безликим и тусклым, что сделать повествование как можно более объективным и реалистичным, но, честно говоря отец Одран - один из самых непонятных и противоречивых героев для меня.
Повествование постоянно перемещается во временном пространстве от настоящего времени до детских лет главного героя. И это оказалось очень удачным авторским ходом, позволяющим не дать читателю заскучать, с одной стороны, а с другой помогающим раскрыть важные события в самый нужный момент, чтобы создать максимально подробный и точный портрет персонажей.
В самом начале романа, когда мы встречаемся в отцом Одраном в 2001 году, писатель, через эпизод с его сестрой (когда Одран позорно и трусливо бежит от вопросов своего встревоженного племянника, делая вид, что не замечает болезненного состояния сестры) иллюстрирует самую главную черту личности своего героя - это трусость. Одран всеми силами души стремится жить максимально комфортно и спокойно, стараясь не обращать внимание на тревожные звоночки из окружающего мира. Лишь бы его не трогали.
Вообще, Одран Йетс не производит впечатление однозначно плохого героя, в нем есть и заслуживающие уважения и располагающие к себе качества: душевная чуткость, сочувствие и сострадание, он совестлив, добр, отзывчив. Чего только стоит один из самых душераздирающих эпизодов романа, когда он просит прощения у одного из своих племянников! Разве может так искренне мучиться своей виной плохой, злой человек? И разве он может задать самому себе такой вопрос:
Если я не умею разглядеть толику добра в любом из нас, если не верю, что общая боль наша утихнет, то какой же я священник? И что я за человек?
Но, пожалуй, самый большой недостаток отца Одрана - это его слабохарактерность, благодаря которой он в течение всей жизни просто плывет по течению, не задаваясь никакими вопросами и сомнениями.
Я с нетерпением ждала, когда перед нами приоткроется тайна, как Одран обрел свое призвание. И какое же разочарование меня ждало, когда я обнаружила, что этот важнейший жизненный выбор сделала вместо него его мать. А он просто разрешил ей это сделать. Так что нет тут никакой красивой сказки о долге перед человечеством, духовном очищении и сострадании к ближнему. Просто так получилось, вот и все.
И вся дальнейшая жизнь отца Одрана в качестве священнослужителя это полностью подтверждает. Лучше всего на эту тему высказался его лучший друг:
Что? - Он затрясся от смеха. - Ты себя считаешь хорошим священником? Полно, ты вообще не священник. <...> Тебя возвели в сан тридцать с лишним лет назад, но ты и дня не прослужил в приходе, пока Джим Кордингтон не сунул тебя на мое место. <...> Двадцать пять лет ты торчал в своей школе - обучал английскому, переставлял книги на полках, но не делал ничего из того, что положено хорошему священнику. Ты прятался от жизни. И сейчас прячешься.
А возразить на это Одрану и в самом деле нечего - он понимает, что безнадежно упустил всё.
Однажды в запале Эйдан спросил, не кажется ли мне, что я профукал свою жизнь. Нет, ответил я, не кажется. Но я ошибался. И Том Кардл был прав. С самого начала я все знал и ничего не сделал. Снова и снова гнал всякие мысли об этом, не желая признавать очевидное. Я молчал, когда надо было кричать, я убеждал себя, что я выше этого. Я соучастник всех преступлений, из-за меня пострадали люди. Я профукал свою жизнь. Каждый ее миг. Самое смешное, что глаза мне открыл отсидевший педофил: молчальники виновны наравне с преступником.
Пару слов о нашем главном злодее. Мне не было его нисколечко жаль, когда он с жалким видом сидел на скамье подсудимых, мне не было жаль того человека, который на вопрос, понимал ли он, что поступает плохо, цинично отвечал, что “Наверное, я вообще не прибегал к категориям “хорошо” и “плохо”. Тут они не годятся. Если уж увяз, обратной дороги нет”. Мне не жаль человека, который обвиняет в своих грехах всех окружающих и несправедливый мир.
Но мне жаль того мальчишку, который со страхом каждую ночь просыпался от того, что его отец опять входит в его комнату… Мне жаль мальчишку, которого насильно отдали в семинарское училище, хотя он в бога-то и не верил даже. Мне жаль мальчишку, который рыдал по ночам, который вернулся избитым и со сломанной рукой после своего побега из семинарии…
Это не является для него оправданием и не искупает его вину, но я искренне жалею этого мальчика…
Отдельного упоминания заслуживает реакция церковной верхушки на развернувшийся скандал - такого лицемерия, ханжества и круговой поруки надо еще поискать. Просто послушайте разговор между Одраном и архиепископом - больше тут и добавить нечего:
— Скажите, ваше преосвященство, он это делал?
Архиепископ нахмурился, словно не поняв вопроса:
— Кто и что делал?
— Том. Он виновен?
— Есть ли такой человек, отец Йейтс, у кого не отыщется пятнышко на душе? — Кордингтон развел руками и усмехнулся. — Помнишь: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И вспомни, чему нас учили в семинарии: все мы игрушки в руках дьявола. Но мы обязаны сдерживать свои низменные порывы. И мы будем сражаться, слышишь? Будем сражаться и победим. Мы прищучим этих брехунов, чего бы нам это ни стоило. Чистый как стеклышко, Том Кардл вернется в свой или какой-нибудь другой приход, и тогда, Одран, что, по-твоему, произойдет?
Я покачал головой. Казалось, мне вынесли что-то вроде смертного приговора.
— Ты, мой дорогой Одран, <...> сможешь вернуться в свою драгоценную школу и учить юных ублюдков почитать Церковь.
Самый главный вопрос, который у меня остался после прочтения “Истории одиночества” - это знал или не знал отец Одран о том, что происходит вокруг него? Мне сложно поверить, что он мог лгать своему племяннику прямо в лицо в момент самой наивысшей искренности и открытости. С другой стороны, он ничего не смог ответить, когда его приперли к стенке открытой констатацией факта: “По-моему ты все знал, Одран”. И откуда тогда его самобичевание и всепоглощающее чувство вины в самом конце повествования?
В общем, я так и не нашла однозначного ответа на этот вопрос. Да и в конечном итоге, такое ли важное значение имеет степень его вины? Может куда важнее задуматься над словами железнодорожного служащего, в которых гораздо больше правды и смысла?
На моей работе нужно думать обо всех, кто тебе доверился и вручил свою жизнь. А вдруг кто-нибудь пострадает из-за твоего недосмотра? Или моего. Хочешь, чтобы тебя мучила совесть, что ты в ответе за большое горе?
Давайте не будем молчать о важном!
206 понравилось
