Helimadoe

К столу, за которым сидит горе, люди не подсаживаются.

Od ní se nikdo nikdy nedozvěděl, co si myslí a co cítí. A přece všichni musili vědět, že také myslí a cítí. Byla jako vanoční kapr. Jsa zařezáván, otvírá kruhovitá ústa, cuká žábrami, krev mu prýští z rány, ale on — nekřičí.

Mlečná dráha se mi rozlévala po žilách. V konečcích prstů mi žhnuly hvězdy.

Lezl jsem odtamtud pozpátku jako přišlápnutý brouk. Nikdy bych byl nevěřil, že budu tak nešťasten jen proto, že mi Dora nedala velikonoční vajíčko. Od ní bych si byl vážil sebenepatrnějšího dárku tak nesmírně, nad veškeré pomyšlení!

Chytráku, už teď se stydíš dělat něco, čeho se ti chce, aby se ti lidé nesmáli?

Když člověk pláče, je vždycky ještě naděje.

Bouře na moři, to není jen blýskavice a rachocení hromu, to je hlavně vichr. Rovina moře se pozvolna změní v horstvo nebetyčných vln. Vlny jako hřbety utíkajících předpotopních zvířat. Vlny jako příšerné ruce se zakřivenými prsty, z každého stříká pěna. Brázdí je delfíni.

Отцовские глаза вопрошали, но я не отвечал. Глаза матери — зоркие, сверкающие в темноте, точно глаза рыси, — не спрашивали ни о чем, они лишь неукоснительно исполняли свою обязанность. Зато я с тоской взывал к ним. Мать не любила меня. Я, в свою очередь, не любил отца. В нашей семье существовали лишь односторонние тяготения: отца ко мне, мое — к матери. Конец этой коротенькой цепочки повисал к пустоте, ибо матери довольно было любить самое себя.

...в основе своей это было не чем иным, как знакомое многим безотчетное предощущение гибели, которое часто овладевает маленькими детьми и побуждает их тайно закапывать в землю спичечный коробок с горстью сорванных цветков мать-и-мачехи, ленточкой от платьица куклы либо трупиком раздавленного жука. Они способны часами просиживать потом над своими тайниками, с великой радостью предвкушая торжественный момент, когда можно разгрести ямку, и заранее ужасаясь тому, что доведется увидеть.