Цитаты из книги Хамам "Балкания"

Мне нужен был специалист, который смог бы объяснить, почему османы никогда не называли завоевание Европы войной и вообще не употребляли такого понятия, как «война». Для них это всегда был поход. Как будто само понятие «война» обязывало считать, что в этом случае им должен противостоять равноценный или, по крайней мере, как минимум уважаемый противник. Я не сказал бы, что такое определение требовало от них признания, что кто-то мог (или, не дай боже, должен был) быть лучше или сильнее их. Просто это говорило о том, что они вели себя незрело; как детишки, которые, пытаясь разогнать собственные страхи, беспрестанно бормочут ругательства то вслух, то про себя. Запретные слова в исключительных ситуациях обладают целительной силой!

Правда, она опять заставила его задуматься над другой смертью, которая полностью выбила его из колеи, указав на отсутствие неприкасаемых: друга султана с детских лет, великого визиря Ибрагим-пашу, именно по приказу Сулеймана удавили в зале рядом с комнатой своего товарища и властителя. Султан намеренно выбрал такое место совершения казни, чтобы все знали: казнить Ибрагим-пашу приказал именно он, и его воля не зависит ни от чего. Наказание смертью было его исключительным правом. Выходило, особенно после убийства близкого человека, что ближайшим другом султана была сама смерть

С теми же, кого раздирала противоречивая двойственность, ситуация была намного сложнее. Легче всего было умереть. Это мог позволить себе каждый неверный, который сразу, ясно и полностью хотел показать, что не желает принять новую веру. Но и этого было недостаточно, чтобы заслужить смерть. Кстати, османы вовсе не считали, что следует препятствовать их нежеланию. Напротив, они никого (кроме тех, кому это было определено девширмой) не принуждали принять их веру. Умереть можно было только в том случае, если бы неверные взялись за оружие. Трудно было отказаться от ислама и при этом остаться подданным, сохранив свою веру. Но еще труднее было не отречься от собственной веры и поступить на службу вере чужой! Стороннему наблюдателю это могло показаться абсолютным корыстолюбием! Но существовал ли иной выбор? Разве остаться в живых – ненормально? Позорно? Умереть, чтобы существовать? Истребить народ, чтобы назавтра он умножился? Но как это сделать?

Когда он увидел город, то понял, что должен был влюбиться в него именно так - без остатка и навсегда. Глядя на ворота, башни, стены и строения внутри этого Фичир баира*, как и на дома в европейском стиле рядом с Калемегданом, на мощеные улицы и переулки со старыми православными церквями и строящимися мечетями, он понял, почему влюбился. Белград был похож на него: он был словно метис с отчетливыми признаками внедрения новой жизни в текущую историю, весьма отличную от предыдущей. В нем он видел и сербов и турок. Оба народа сосуществовали рядом, но он не мог видеть, спокойно они переносили соседство или просто терпели друг друга. Будущая судьба этого города была похожа на его собственную: сербы никогда не отрекутся от него, а турки будут считать его своим!

*Фичир баир - по-турецки "Холм для размышлений". Так турки называли возвышение, на котором строили крепость.