История — река, полная неприглядных тайн. Никогда не знаешь заранее, где тот порог или омут, откуда всплывёт нечто неопознанное, изъеденное мягкими рыбьими губами...

Среднестатистический житель России вынужден приспосабливаться, отсюда ежеминутная готовность к подлости и лжи.

Война – дело взаиможестокое.

В детстве он думал: ад - такое специальное место, где трудно, но можно жить.

Жизнь обеих сестер ее совсем не занимала, словно ей заранее было известно: там, в СССР, личной судьбы не бывает. Исключительно общие тяготы, которые люди избывают всем миром, а не каждый по себе.

Его пронзает страшная мысль: а вдруг всё-таки взаимопомощь и совместная деятельность во имя установления нового мирового порядка? А вдруг всё-таки совместные мероприятия?

...нет ничего светлого, что рано или поздно не становится тёмным.

…я говорю о прошлом: то, что казалось истиной со временем может обратиться в свою противоположность… Я имею в виду полную трансформацию: когда факт, казалось бы, непреложный, становится ложью, а вера – правдой.

Евреи - да. На определённом этапе они, конечно, критерий. Но теперь-то евреев нету. А фашизм остался. Значит, мода, дело не в них...

Все дело в том, что план старика, каким он представлялся в начале расследования, на поверку оказался куда коварней. Бывший руководитель Локотьской республики сумел-таки скрыться от правосудия. Вопреки исторической справедливости, гласящей: предатель не должен умирать своей смертью. Его смерть принадлежит народу.

Передняя дверь зашипела, закрываясь. Девица шагнула к водительской кабине:
– Глаза разуй, чмо! Не вишь, люди шпрехают! – шарахнула кулаком в водительское стекло. В зеркале заднего вида отразилось растерянное восточное лицо. Дверь снова зашипела. Царевна, обернувшаяся лягушкой, сошла и исчезла во тьме.

Ганс мотнул подбородком.
– Семидесятая, часть первая. Оскорбление национальных чувств.
– Ах, первая! – он усмехнулся. – А вторая?
– С луны, што ли? Религиозных.
– А третья? – спросил просто так, какое ему дело до статей их Уголовного кодекса.
– Половых, – Ганс ответил неохотно. – Типа, если додиком обзовут.

Люба – сколько раз его сестра повторяла: я верю, что доживу до благотворных перемен. А Вера в ответ, насмешливо: «Надеешься, что советская власть – того? Не надейся. Мой говорит (это простецкое „мой“, которым она обозначала мужа-комсомольца, его особенно бесило) – это говно навечно. На внуков хватит – хлебать большими ложками». Мама вздыхала: «Не ссорьтесь, девочки. Бог с ними, с переменами. Лишь бы не было войны…»

Девочкой эта женщина пережила блокаду, голодала, чудом осталась в живых, чтобы теперь, по прошествии сорока лет, смотреть на мир пустыми искренними глазами, в которых ничего не осталось. Значит, память - магнитная пленка: можно стереть и вновь записать?.

Ваш советский народ как был благороднейший в мире, такой и остался... А мы? Полнейшая деградация. Не люди. Болванки. Как хошь обтесывай.

– Возлюбленные отцы, братья и сестры! – голос священника звучал вкрадчиво, но внятно. – Слава фюреру, миновали те страшные времена, когда наша мать-церковь корчилась под гнетом большевистских гонений. Никакие бездуховные атеисты и кощунники, враги тысячелетнего православия, больше не смеют препятствовать нашим религиозным праздникам, собирающим сотни тысяч истинно верующих по всей стране.