Письма. Том 9. 1900 — март 1901

И вот я дошла до девятого тома, осталось взять в библиотеке последнюю порцию... ))

Здесь, в принципе, идет все то же самое. Чехов проживает в Ялте, в связи с состоянием здоровья и строгими медицинскими предписаниями. Это ему быстро надоело... Так что - постоянные жалобы на скуку, одиночество, провинциальность Ялты и отдаленность от мира, полного жизни и событий. Это можно понять. Как раз только-только у Чехова начало что-то складываться с театром - происходит зарождение того самого Художественного театра, ну, как я понимаю, у которого потом будет чайка на занавесе и все такое. Станиславский, Немирович-Данченко, все дела. Они ухватились за пьесы Чехова, которые в то время абсолютно новаторские, постановки вызывают фурор, а Чехов не может в этом участвовать! Сидеть на репетициях, посещать премьеры и прочие представления... Довольствоваться письмами с отчетами, которые присылают актеры, родственники и друзья, публикациями в газетах... Тут загрустишь. Чехов активно зазывает театр на гастроли в Ялту. Хоть на несколько представлений! Судя по комментариям, труппа таки приезжала... и они даже совместно все сфотографировались. В какой-то момент Чехов тоже вырывается в Москву, где проводит время насыщенно, с раннего утра и до поздней ночи носясь с визитами и делами. Наверно, такой режим очень напряженный для больного!

В Ялте Чехов вынужден много заниматься с больными. И на этот раз даже не медицинской практикой! Издержки всесоюзной... то есть, всеимперской славы. Во всех газетах пропечатано, чахоточные больные едут со всех концов и обращаются к Чехову за помощью, как к последней надежде и в последнюю инстанцию. А также их посылают врачи со всех концов. Ужасно. В смысле, что Чехов может для них сделать, он же не миллионер и не господь бог... По мере возможностей, он этих больных старается куда-нибудь пристроить (на квартиры)... Тоже можно представить состояние Чехова, при таком постоянном потоке умирающих... В письмах чувствуется уже настоящий гнев - власти, правительство ничего не делают для этих людей! (размышляя) Ну вот, такого не чувствовалось в письмах с Сахалина, хотя там тоже были ужасы-ужасы. Но, наверно, все-таки Сахалин и его поселенцы ощущаются, как каторга, как все-таки наказание за содеянное (но дети?!), а здесь - просто больные, они же не преступники...

Но вообще, в этот период письма становятся гораздо... как бы сказать... суше что ли... строго по делу... В смысле, не то что раньше - размышления и рассуждения о литературе, об искусстве, обо всем на свете. Ну да, раньше большей частью Чехов об этом рассуждал в письмах к Суворину. Сейчас они с Сувориным в ссоре и не общаются. А видимо, все-таки не достает Суворина в жизни, чего-то не хватает... Мда.

Опять возникает интересный момент с портретом Чехова. )) Это я вычитала в комментариях, в письме только упоминается. На этот раз за портрет попробовал взяться сам Серов! Но - ничего не получилось, как я поняла. То есть, Чехов не возражал, хотя у него совсем не было времени для позирования (в Москве!), Серов тоже не возражал - просто ходил за Чеховым, присматривался и делал наброски. Результат не удовлетворил. Вот там приведен отрывок из работы по Серову.

"Когда сестра писателя Мария Павловна спросила его о портрете, Серов ответил:

• Ну какой же это портрет? Большой, настоящий я только собираюсь писать.

Но ему так и не удалось исполнить своего желания. Чехов умер летом 1904 года. Акварель Серов передал своему ученику Ульянову, который начал писать большой портрет Чехова с натуры, но не успел закончить его. И натурный набросок, сделанный Серовым, очень помог Ульянову в его работе. Ульянов рассказывал, что, когда Серов увидел оконченный портрет, он сказал:

• Чехов неуловим. В нем было что-то необъяснимо нежное."

Неуловимый Чехов! )) Так что нам повезло, что в это время уже достаточно развилась фотография, и было сделано много фотографических портретов Чехова. А может, он уже был в полном смысле слова современным человеком, и ему подходила как раз фотография, а не живопись? ))

«Так не хотите в Индию? Напрасно. Когда в прошлом есть Индия, долгое плавание, то во время бессонницы есть о чем вспомнить.»

«Произошло чудо: у меня в саду в грунту расцвела камелия – явление в Ялте, кажется, небывалое. Она перезимовала, пережила 8-градусные морозы. Мне кажется, что я, если бы не литература, мог бы быть садовником.»

«В водопроводе совсем нет воды – и одни говорят, что это от бесснежной зимы и так будет все лето, другие же говорят, что труба лопнула, и мер никаких не предпринимают.»

«Как много здесь чахоточных! Какая беднота и как беспокойно с ними! Тяжелых больных не принимают здесь ни в гостиницы, ни на квартиры, можете себе представить, какие истории приходится наблюдать здесь. Мрут люди от истощения, от обстановки, от полного заброса – и это в благословенной Тавриде. Потеряешь всякий аппетит и к солнцу, и к морю.»

«Иметь постоянную и удобную квартиру для меня вредно, так как это надолго привязывает к одному месту.»

«Одолели посетители. Вчера ко мне приходили непрерывно весь день; все доктора из Москвы и из провинции присылают с письмами, просят отыскать квартиру, «устроить», точно я комиссионер!»

«Я и Елпатьевский живем в собственных дачах, как магнаты, наши дачи далеко видно, и когда к Ялте подойдет английский флот, то начнет палить прежде всего в наши дачи. У меня среди сада растет большая пальма, много цветов; барышни присылают подушки. Одним словом, не жизнь, а малина. Но все же я недоволен. Все чаще и чаще посещает мечта – продать дачу и уехать в Монте-Карло и поставить там на quatre-premier сразу сто франков. Жизнь оседлая, правильная, да еще и в провинции – это слишком длинная жизнь, месяц ее следует считать за год, как под Севастополем.»

«Я чувствую, как здесь я не живу, а засыпаю или все ухожу, ухожу куда-то без остановки, бесповоротно, как воздушный шар.»

«Я в Москве. Здесь Горький. Я и он почти каждый день бываем в Художественном театре, бываем, можно сказать, со скандалом, так как публика устраивает нам овации, точно сербским добровольцам. Завтра оба идем к Васнецову. И так далее, и так далее. Словом, я еще не садился работать, а когда сяду, неизвестно.»

«… Дома застать меня трудно, так как в 8-9 часов утра я обыкновенно уже ухожу и треплюсь по городу часов до трех ночи.»

«Когда приедете в Гурзуф, то скажите мне об этом в телефон. Ялта соединена с Гурзуфом; потребуйте соединить с Ялтой, потом потребуйте Чехова, потом звоните… У меня в доме есть телефон. Я ведь важный человек.»