Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. Письма в 12 томах. Том 2. Письма. 1887 - сентябрь 1888 гг..

Итак, счастливое стечение обстоятельств привело меня в библиотеку (пока она еще не закрылась на очередной карантин) и воссоединило с письмами Чехова. )) Так что я продолжаю их обстоятельно читать и снова испытываю надежду, что дочитаю потихоньку до конца. ))

В указанный период все так и продолжается. Молодой Чехов активно пишет разные небольшие рассказики и юморески в газеты и юмористические журналы - собственно, он этим и живет, еще умудряется и содержать многочисленное семейство. Он уже становится известным автором... На него начинают обращать внимание деятели из серьезных литературных кругов. Знакомство с Сувориным, который выпускает журнал "Новое время", занимается книгоизданием. Суворин, судя по письмам, отнесся к молодому автору очень доброжелательно, занялся его продвижением и поддержкой. Чехов пишет о нем с большой теплотой... (тут я вспоминаю, что у меня есть книжка с дневниками Суворина, правда более позднего периода, и я ее даже прочитала! действительно, приятный дядечка... )) пишет интересно, высказывается умно и тонко... )

Написана и поставлена в театре пьеса "Иванов". Постановка имела успех. Первая пьеса Чехова? )) Во всяком случае, из серьезных. Ну вот, насколько я помню, в сборнике "Пьесы Чехова", вышедший еще в советские времена, эта пьеса шла первой! Подробности, о чем пьеса, что там вообще, не помню. Ну, оно и неудивительно... )) Во-первых, сколько мне тогда было? э... поди, 6-7 класс... что бы я вообще понимала... ))) Во-вторых, как я сейчас размышляю, читая письма, тут еще надо знать тогдашний контекст! В смысле, какие были тогда в театре обычаи, что и как обычно ставилось... Потому что тут, в письмах, упоминается, что пьеса для публики стала прямо новаторской. Да, мы сейчас, конечно, не сможем воспринимать чеховские пьесы как его современники, при всем желании...

Вообще, от прочитанного создается удивительно теплое впечатление. Видимо, это все-таки была счастливая жизнь... И это огромное семейство, и их круг общения, друзья и родственники. Прямо мне временами казалось, что до меня доносятся отголоски какого-то обстоятельного романа - семейной саги! - в которой родители (какие бы там ни были отношения с отцом), братья и сестра, с ними постоянно что-то происходит, вот они едут на дачу, которую сняли наугад на Украине, на реке Псел - потом начинают приглашать к себе в гости всех знакомых (кто-то и приезжает!), завязывают дружеские отношения с хозяевами имения, и те потом приезжают в Москву и останавливаются у них! Как бы это было интересно и захватывающе! Если бы еще писал Чехов, со своим юмором и склонностью к иронии-сарказму. Может, вышло бы что-нибудь наподобие Вудхауса... Но не судьба. ((

Так, почему мне Вудхаус вспомнился? А, ну да! показалось что-то сходное в юморе... )) Еще вот читала в романе про Псмита - так сразу и врезалось в память - авторское: "она зашла в комнату, на глазах оклеопатриваясь", что-то в этом роде. А здесь, у Чехова, в одном из писем, где он описывает, как при ожидании на вокзале заметил какую-то знакомую девицу, которая сидела и красилась, и - "совсем окошкодохлилась". )))

Но не будет нам никакого русского Вудхауса. Проклятие русской литературы! (( Все должно быть драматично, эпично, трагично, чтобы непременно вскрывать и изобличать, язвы общества и все такое. Вот здесь Чехов в одном из писем пишет, что написал водевиль "Медведь" - и пишет ведь этак со стыдом! извиняется, натурально! кается, что написал такую "пошлую и пустенькую" вещь. И вообще, что у него склонность к такому вот несерьезному... Вот ведь до чего дошло! Человек стыдится и извиняется, что у него есть чувство юмора, что его тянет писать что-то на позитиве... Эх.

(бурчит) ну и что, ну и что... Что там у нас в золотом фонде - "Человек в футляре"? "Палата №6"? Чайка, три сестры и небо в алмазах? Мы бы умерли все без них? А может, нам было бы лучше с нашим родным русским Вудхаусом? (( Кто может знать...

А Чехов вообще красавчик. )) В томах помещены аутентичные строгие фотки, а я нашла раскрашенную...

«В открытое настежь окно прут зеленые ветки, веет зефир… Потягиваясь и жмурясь, как кот, я требую поесть, и мне за 30 коп. подают здоровеннейшую порцию ростбифа, который с одинаковым правом может быть назван и ростбифом, и отбивной котлетой, и бифштексом, и мясной подушечкой, которую я непременно подложил бы себе под бок, если бы не был голоден, как собака и Левитан на охоте.»

«Перед выездом за 7-8 часов вышлите мне телеграмму по масштабу: «Воскресенск Чехову. Еду вторник дачным. Лазарев». Можно и без слова «еду». Если разоритесь на телеграмму, вышлю вам на станцию своего лейб-кучера Алексея с тележкой, который берет за доставку юмористов очень дешево. Алексея узнаете по 1) глупости, 2) растерянному взгляду и по 3) номеру «Нового времени», который я велю держать ему в руках. Привезите фунт лучшей ветчинной колбасы, фунт карамели и, если можно 1 (или 2) вершу, которую можно купить в Охотном ряду или у Москворецкого моста в живорыбных лавках. Впрочем, с вершей таскаться неудобно… Хотя, впрочем, можно сдать в багаж…»

«За успокоительную весть о Николае merci. Я получил от него письмо, в котором он клянется, что не разводит у меня в квартире блох (?), бранится и проч.»

«Два раза был в театре Корша, и в оба раза Корш убедительно просил меня написать ему пьесу. Я ответил: с удовольствием. Актеры уверяют, что я хорошо напишу пьесу, так как умею играть на нервах.»

«Появились литературные враги. Кто-то напечатал стихотворение «Тенденциозный Антон», где я назван ветеринарным врачом, хотя никогда не имел чести лечить автора.»

«Ты приглашаешь меня к себе на квартиру… Еще бы! Всякому приятно дать приют гениальному человеку! Хорошо, я сделаю для тебя одолжение… Только условие: вари для меня суп с кореньями, который у тебя особенно хорош, и предлагай мне пить водку не раньше 11 часов вечера. Детского пения я не боюсь.»

«Если увидишь лейб-медика Боткина, то скажи ему, что я иду по его стезе: лечу в аристократических домах. Например, сейчас я иду к графине Келлер лечить ее повара и к Воейковой – лечить горничную.»

«Гуськов! Ты ропщешь, что я ничего не прописываю твоим цуцикам от поноса. Поносы разные бывают, и лечить их на расстоянии трудно. Одно могу прописать: надлежащее питание.»

«На первом представлении было такое возбуждение в публике и за сценой, какого отродясь не видел суфлер, служивший в театре 32 года. Шумели, галдели, хлопали, шикали; в буфете едва не подрались, а на галерке студенты хотели вышвырнуть кого-то, и полиция вывела двоих.»

«Вы и Ваш супруг стали в последнее время что-то очень часто прохаживаться насчет моих умственных способностей. Он подарил мне рюмку с надписью: «Пьяный проспится, а дурак никогда».

«Не уметь пить в дороге, когда светит луна и из воды выглядывают крокодилы, так же неудобно, как не уметь читать. Вино и музыка всегда были для меня отличнейшим штопором. Когда где-нибудь в дороге в моей душе или в голове сидела пробка, для меня было достаточно выпить стаканчик вина, чтобы я почувствовал у себя крылья и отсутствие пробки.»

«Завтра я гуляю на свадьбе у портного, недурно пишущего стихи и починившего мне из уважения к моему таланту пиджак.»

«На правах великого писателя я все время в Питере катался в ландо и пил шампанское. Вообще чувствовал себя прохвостом.»

«В начале сего года я заработал и прожил полторы тысячи рублей. Деньги улетучиваются, как черт от ладана.»

«Меня в Питере прозвали почему-то Потемкиным, хотя у меня нет никакой Екатерины. Очевидно, считают меня временщиком у муз.»

«Работается плохо. Хочется влюбиться, или жениться, или полететь на воздушном шаре.»

«Когда Вы будете адресоваться ко мне в провинцию, то не забывайте величать меня на адресе «доктором». Адреса докторов почта отлично помнит.»

«В реке Псле водятся, между прочим, судаки и карпы. Жалко, что Вы не рыболов! Поймать судака – это выше и слаже любви!»

«В четверг я еду в Украйну. Везу с собой медикаменты и мечтаю о гнойниках, отеках, фонарях, поносах, соринках в глазу и о прочей благодати. Летом обыкновенно я полдня принимаю расслабленных, а моя сестрица ассистентирует мне. Это работа веселая.»

«Имение Смагиных велико и обильно, но старо, запущено и мертво, как прошлогодняя паутина. Дом осел, двери не затворяются, изразцы на печке выпирают друг друга и образуют углы, из щелей полов выглядывают молодые побеги вишен и слив. В той комнате, где я спал, между окном и ставней соловей свил себе гнездо, и при мне вывелись из яиц маленькие, голенькие соловейчики, похожие на раздетых жиденят.»

«Сижу в Сухуми. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, сизые журавли, а главное – горы, горы и горы без конца и краю… Если бы я пожил в Абхазии хотя месяц, то, думаю, написал бы с полсотни обольстительных сказок. Из каждого кустика, со всех теней и полутеней на горах, с моря и с неба глядят тысячи сюжетов. Подлец я за то, что не умею рисовать.»

Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов — никаких... Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, грудные ребята, но нигде ни газет, ни книг... Местоположение города прекрасное во всех отношениях, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чёртиков... Все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но всё это пропадает даром... Нет ни патриотов, ни дельцов, ни поэтов, ни даже приличных булочников.
всё это скучно, как плохая погода.

Цикл писем А. П. , написанных во время поездки на родину весной 1887 года почти открывает том. Некоторые из них, адресованные оставшимся в Москве родным, - это письма-дневники, в них и дорожные впечатления, и рассказы о родственниках и знакомых, с кем повидался в Таганроге, и рассказ о поездке в "донщину" ("Голая степью курганчики, коршуны, жаворонки, синяя даль..."), и дорожный портрет еще одного провинциального городка -Славянска:

Город — нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. На стенах и заборах развешаны афиши зверинца, под заборами экскременты и репейник, на пыльных и зеленых улицах гуляют свинки, коровки и прочая домашняя тварь. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносятся пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармонийка, визг какой-то бабы... Остановился я в гостинице Куликова, где взял № за 75 коп. После спанья на деревянных диванах и корытах сладостно было видеть кровать с матрасом, рукомойник и — о великодушие судьбы!— милейшего Якова Андреича.

И опять Таганрог:

Людмила Павловна растолстела ... Никакой ум не может постигнуть всей глубины ее ума. Я когда слушаю ее, то решительно теряюсь перед неисповедимыми судьбами, создающими иногда такие редкие перлы. Непостижимое создание! Я еще не забыл анатомии, но, глядя на ее череп, начинаю не верить в существование вещества, именуемого мозгом.

Письма читаются как художественные произведения, они одновременно и информативны и написаны с юмором и образно.

Не менее интересны и письма, где А. П. рассказывает о своих писательских делах, дает оценку некоторым литературным новинкам, хлопочет о публикациях начинающих авторов, обратившихся к нему за помощью в этом вопросе.

Из письма Ал. П. Чехову:

Я болею и хандрю, как курицын сын. Перо из рук валится, и я вовсе не работаю. Жду в близком будущем банкротства. Если не спасет пьеса, то я погыб во цвете лет. ...
Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал. ... Сюжет
сложен и не глуп. Каждое действие я оканчиваю, как рассказы: всё действие веду мирно и тихо, а в конце
даю зрителю по морде. Вся моя энергия ушла на немногие действительно сильные и яркие места; мостики же, соединяющие эти места, ничтожны, вялы и шаблонны. Но я все-таки рад; как ни плоха пьеса, но я создал тип, имеющий литературное значение...

Это о пьесе "Иванов". А вот из письма января 1888 года о начале работы над "Степью" (наверное, отозвались в ней и прошлогодние долгие степные поездки):

Передайте добрейшему А. Н. Плещееву, что я начал пустячок для «Северного вестника» (этого литературного «вдовьего дома»). Когда кончу, не знаю. Мысль, что я пишу для толстого журнала и что на мой пустяк взглянут серьезнее, чем следует, толкает меня под локоть, как чёрт монаха. Пишу степной рассказ. Пишу, но чувствую, что не пахнет сеном.

В дальнейших письмах разным адресатам - своеобразная хроника этой работы. В. Г. Короленко:

С Вашего дружеского совета я начал маленькую повестушку для «Северн<ого > вестника». Для почина взялся описать степь, степных людей и то, что я пережил в степи. Тема хорошая, пишется весело, но, к несчастью, от непривычки писать длинно, от страха написать лишнее я впадаю в крайность: каждая страница выходит компактной, как маленький рассказ, картины громоздятся, теснятся и, заслоняя друг друга, губят общее впечатление. В результате получается не картина, в которой все частности, как звезды на небе, слились в одно общее, а конспект, сухой перечень впечатлений. Пишущий, например Вы, поймет меня, читатель же соскучится и плюнет.

В том же письме - о Григоровиче:

Ценю я его по многим причинам на вес золота и боюсь прочесть во второй раз, чтобы не потерять первого впечатления. ... литературная известность и хороший гонорар нисколько не спасают от такой мещанской прозы, как болезни, холод и одиночество: старик кончает жизнь.

А вот размышления о прозе поэтов из письма Полонскому:

... когда я еще учил
историю литературы, мне уже было известно одно явление, которое я возвел почти в закон: все большие русские стихотворцы прекрасно справляются с прозой. Этого предубеждения Вы у меня из головы гвоздем не выковырите, и оно не оставляло меня и в те вечера, когда я читал Вашу прозу. Может быть, я и не прав, но лермонтовская «Тамань» и пушкинская «Капит(анская) дочка», не говоря уж о прозе других поэтов, прямо доказывают тесное родство сочного русского стиха с изящной прозой.

Более двухсот пятидесяти писем с января 1887-го по октябрь 1888-го. Хроника жизни и дневник писателя в письмах.