С чего мы взяли. Три века попыток понять Россию умом

Всякое историческое сочинение говорит гораздо больше о том времени, когда оно было написано, чем о том, о котором оно повествует.

Эта книга была необходима, чтобы опровергнуть расхожие представления, будто «никто ничего толком не знает, историки пишут, что вздумается, и интерпретируют факты, как им удобно».

С практической точки зрения, это возвращает нас к выводу Присёлкова: воспринимать буквально известия «Повести» нельзя, а основой для реконструкции древнейшей истории Руси в интересующем нас смысле она может служить лишь с очень серьезными оговорками.

Если Карамзин был Пушкиным русской историографии, недосягаемым в своей прекрасности, Соловьев — ее Толстым, обстоятельным и монументальным, то Ключевский был Чеховым — метким, парадоксальным, часто желчным, умеющим одной крохотной деталью сказать вообще все.

Из всего массива древнерусских рукописей до нас дошло лишь несколько процентов. И про каждый конкретный текст можно сказать: чистое везение, что сохранился именно он, а не какой-то другой из сотен и тысяч некогда существовавших