Обратный адрес. Автопортрет

Провинциалов часто отличает та отчаянная жадность к культуре, которой, не зная её причины, я и сам болел, и в других встречал. Однажды мне в Нью-Йорк пришло письмо из Приамурского посёлка, который я не сумел найти в атласе. Начиналось оно так.

— Вы, конечно, не поверите, — писал автор, — но у нас ещё не все прочли Борхеса.

Если, начитавшись Гоголя, вы не бросаетесь к холодильнику, пора обращаться к врачу.

Чужая эрудиция, как пыль, садится на твои страницы, и, чтобы стереть её, нужны осмысленные усилия и воля к невежеству.

Мучения - условия наслаждения, наступающего тогда, когда судьба промахнется.

Если школа была моим адом, то каникулы - раем, а выходные - чистилищем.

В беседе он не церемонился: Бродского называл бухгалтером, Аксенова — засохшей манной кашей, русских — опухшими от водки блондинами. Остановившись, чтобы перевести дух, Эдик из вежливости завел разговор на Америку.

— Что ж мы все обо мне, да обо мне. Скажите, что у вас говорят о Лимонове?

- Запомни, - учила меня англичанка, - шотландцы молчат, ирландцы пьют, а про валлийцев ничего не известно - они всегда поют.

- Бумага всё стерпит, - говорили мне взрослые, но я до сих пор не верю, ибо написанное выворачивает наизнанку душу автора даже тогда, когда он делает всё, чтобы её скрыть. Нет, не "даже", а именно тогда, когда автор старается выглядеть на письме лучше, чем в жизни, он падает с пьедестала в лужу. Уж лучше сразу сдаваться бумаге таким, какой есть, - но для этого нужны либо отвага зрелости, либо равнодушие старости.

Они (поминки) дороги мне тем, что рано или поздно гости начинают смеяться, вспоминая усопшего. И это лучшее, что для него могут сделать оставшиеся. Смерть очищает жизнь от скуки, и в осадке остаётся весёлое.

Холостому плохо везде, женатому только дома.