Отступник

В жизни вообще лучше, чтобы тебя замечали пореже. Тогда никто не мешает делать то, что хочешь.

Ты мог бы стать самым свободным человеком в этом мире, а вместо этого стал самым мертвым.

Он был уверен, что убийство старого друга станет искуплением, и фатально ошибся. Чувство вины искажалось, увеличивалось, видоизменялось, становилось только больше, как будто все, что он делает, неправильно, повреждено. Живые люди наскучивают, а мертвые заполняют память, приобретают совершенство, которым не славились при жизни.

Зачем жить, если зло никем не карается? Это невозможно. Такой мир слишком страшен.

– Кто же тогда создал мир? Кто дает тебе возможность думать, ведь отличаешься ты от козла или коровы?
– Таков порядок вещей.
– Кто создал порядок вещей?
– Никто. Мир сложился из кучи мусора и, может, станет ею снова.

Я искал наказания, божьей кары, жаждал расплаты, но, что бы я ни совершал, пустота оставалась пустотой.

Если произошедшее и являлось самопожертвованием, Кари напрочь забыла все нужные атрибуты: ни сожаления, ни возвышенности, ни смирения, только сплошная издевка и грубость. Она развлекалась, получала удовольствие, а не приносила себя в жертву.

Кажется, все вокруг готовы учить других, как поступать. Так что человека, который этого не хочет, уже можно назвать учителем.

– Зло нельзя игнорировать, нельзя на него не смотреть. Оно не создано демонами и не пришло извне. Оно – следствие наших и чужих поступков и слабостей, а потому существует и будет существовать всегда, если только сама природа людей не изменится. Так что единственная возможность не видеть зла – выколоть глаза, Дрейк.

Церковь никогда не дает усомниться в собственном авторитете, ведь когда Бог молчит, авторитет – это все, что у нее есть.

Я хотел занять этой одержимости, ража, совершить богохульство, втайне надеясь, что это привлечет внимание Бога, но никак не мог научиться.

В мире Бога все обратимо, все можно исправить, мертвого можно воскресить, оступившегося – простить. В мирских же городах царит окончательность. Пустота. Необратимость.

Я – священник, потерявший веру. Избитый, никчемный персонаж. Как при потере ключей – ни за что не удается вспомнить, когда именно это произошло.

Единая сила текла через нас, позволяя мне иногда увидеть обман, а им – повернуть облака или взлететь над землей. Мы могли бы сидеть за одним столом или учиться у одних учителей, сделать жизнь небывалой, поразительной. Но всем нам мешал древний и никому здесь не нужный бог.

Теперь святоша-король, скрываясь под капюшоном, пытался понять, каково это – быть наемным убийцей, распутником и еретиком, но ощущал он только одно – каково быть отчаявшимся человеком, который живет в аду.

– Я бы тоже с удовольствием отдохнул, – вклинился пастырь Бэкер. – Уж я бы и садом занялся, и начал бы писать на старости лет. Но трудно отдыхать, когда совращают братьев и сестер.

Мне отчего-то вспомнился отрывок из священного текста, где праведники стоят на высоком выступе и смотрят, как от боли внизу корячатся грешники. Возникало сильное желание скинуть надменных святош с горы, потому что лишь обманщики стали бы наслаждаться вечными муками других.

Мне не даёт покоя одна вещь. Если все вокруг лгут, почему мы считаем правдивость нормальной, а своё поведение — греховным? Я думаю, потому, что удобно иметь под рукой повод объявить грешником кого угодно, чтобы расправиться с ним.

Боль делает окружающих притягательными, от неё так хочется избавить...