Если по приказу они со мной раздружились, значит, паршивые друзья. Нечего о них и думать.

В чем не откажешь Адольфу Гитлеру, он честно всех предупредил.

Оба не понимали правительство, которое не способно остановить уличные перестрелки, но озабочено равенством полов.

Каким-то образом женщины узнают о том, что им вовсе не предназначалось знать.

«Но это Германия. Берлин двадцатого года, и джинн насилия, выпущенный из бутылки, уже никогда не вернется назад, даже если пробку лишь чуть-чуть приоткрыли.»

Что ты сказал? – Как в детстве, Отто набычился, изготовившись к драке. – Кто идиот? Ты же спросил, буду ли я о ней заботиться, и я ответил, что готов за нее умереть. И умру!
– Никто не просит тебя умирать. Умереть может всякий дурак. Чего легче – дай себя прихлопнуть. Я хочу, чтобы ради нее ты жил. Чтобы берег себя. Не подставлял свою глупую башку. Что бы ты ни делал, ты должен помнить о Дагмар.

Брань - язык пролетариата.

Через три дня, 27 февраля, нацистский отрок получил ещё один именинный подарок. Кто-то поджёг Рейхстаг, и преступный тринадцатилетний именинник воспользовался провокацией, чтобы устроить праздник, о каком давно мечтал. Наделенная властью нацистская партия, уже не младенец, но злобный и хитрый подросток-психопат, дала карт-бланш на грабёж, насилие и убийство. Бандиты правили бал, закон молчал.

— Вальден, — поправил Вольфганг. — Он не салат, а крестный отец берлинского экспрессионизма, футуризма, дадаизма, магического реализма…
— Видать, чувак тащится от «измов».
— Портрет этого чувака написал Оскар Кокошка.
— Уж простите мою неотесанность, сэр! — заржал Том. — Кстати, если Оскар Кокошка — подлинное имя, я бы пожал руку его родителям.

Надо помнить, что привилегии накладывают ответственность.

Пока что не было никакого будущего! Утром проснуться - вот что считалось будущим.

Любовь юных бывает очень жестокой.

- Это зона, свободная от арийцев! - Он обвел рукой парты, выделенные евреям. - Вход сюда вам запрещен, чтобы евреям не приходилось общаться с вами.

«Эмиль Брас ухватился за первую возможность поквитаться со Штенгелями. За то, что они классные футболисты, не чета ему.
За то, что они всегда душа компании, а он слывет угрюмым занудой.
За то, что они нравятся девчонкам, а его и дурнушки величают тупым увальнем.
В Германии пробил час всякого озлобленного недоумка. Наконец-то выпал шанс стать начальником.»

– Верно, – сказал Вольфганг. – Ты, я и наши дети. Самое прекрасное, что есть на свете

Совместная жизнь до старости романтична, а вот совместное самоубийство — ужасно и очень печально.

Ничто так не остужает распаленное либидо джазовой поклонницы, как упоминание о жене и детях.

Полная дурь. Всего-навсего покупаешь железнодорожный билет, но при этом поминаешь главу государства и отдаешь бойскаутский салют. Наверное, даже тираны Древнего Рима, объевшиеся властью, в столь житейских ситуациях обходились без верноподданнических чувств