Блокадная книга

Такие дневники – редкость. Большинство людей записывали свои переживания, свою борьбу за жизнь, за близких. Есть дневники – трагические повествования о судьбе какой-либо семьи или человека, о том, как он отчаянно сопротивлялся, как работал (большинство дневников вели люди работавшие). Попадались нам дневники, описывающие главным образом, где и что съедено, как отоваривали карточки, сколько продуктов выдавали.

Кузька спасен от смерти...» Кузька – это кот. Этого кота мы собирались со дня на день съесть, со дня на день покушались на его жизнь. Кот был чистый, домашний, очень хороший и очень любимый. И запись эта не случайна, поскольку каким-то образом этот момент был отсрочен. Ну, мы думали, что он вообще спасен, но ничего не получилось

И уверенность была, что выживете?

– То есть в этом не было никакого сомнения! Это какая-то глупая надежда была. Вот даже идешь по улице, – обстрел и бомбежка, и почему-то думы о том, что это может коснуться меня или моих близких, у меня никогда не было: где-то с кем-то что-то, но не со мной и не с моими близкими.

– А какая у вас была семья? С кем вы тогда жили?

– Я, мама, две бабушки было на тот момент».

Галина Григорьевна читала нам свой дневник и поясняла его время от времени:

на улицах нет ни одной кошки, ни собаки: все съедены в январе. А еще в начале ноября дохлые кошки валялись, завернутые в бумагу».

– Выбрасывали?

– Их тогда еще выбрасывали, а теперь уже нет.

– А кошка ваша уже съедена?

– Еще нет... «В начале ноября получено разрешение на разборку предохранительных ящиков из-за недостатка света днем, в связи с чем резко ухудшилась светомаскировка... Декабрь и январь – месяцы астрономической смертности:

У каждого был свой спаситель». И действительно так. Не в том только смысле, что многие выжили лишь потому, что в самый трудный момент кто-то кого-то поднял на улице, вернул утерянную карточку, поделился последним. Была и более сложная зависимость.

Люди остались в живых потому, что их держало на ногах чувство любви, долга, преданности – ребенку, дорогому человеку, родному городу...

Это было счастье, которое я даже не подозревал,- счастье жить в СССР, в мирное время, счастье иметь заботившуюся о тебе мать, тётю, знать, что будущего у тебя никто не отымет. Это - счастье.

У каждого оказалась своя трагедия, своя драма, своя история, свои смерти.

«Все силы любви, горе потери близкого человека — все уходило в стремление хотя бы похоронить, раз уж нельзя было спасти. Люди оставались людьми.»

Характерная фраза одной старухи: "Попадись он мне, сукин сын (речь идет о Гитлере), я бы ему дала баню!" А сама старуха еле говорит от слабости и старости. Все деревянные дома, ларьки и стадион Ленина – все снесено на топливо...

В 1918 году – по словам мамы – было в высшей степени развито так называемое мешочничество. Люди ездили в дальние деревни, там доставали хлеб, муку, масло, возвращались в Петроград и продавали из мешков все эти продукты, разумеется – за баснословные деньги. Но имевший тогда деньги был сыт, а сейчас может человек обладать миллионами, но, потеряв продовольственные и хлебные карточки на месяц, он неминуемо умрет с голоду, если только он уж не какой-нибудь феноменально предприимчивый человек.

"Слово" хлеб" обрело, восстановило среди всего этого свой символический смысл - хлеб насущный. Хлеб как образ жизни, хлеб как лучший дар земли, источник сил человека."

…Враг дожидался, когда Ленинград «выжрет сам себя». И непрерывно напоминал — снарядами, бомбами, листовками, — что пора, что он ждет.

О будущем лучше не думать... Будущего у нас нет... Но у родины будущее есть!

Надо иметь немалое мужество, чтобы, уходя, обречь на забвение все, чем восхищался, ради чего жил и творил.

Только тот, кто это пережил, тот понимает.

Я видел вчера на рынке девочку лет девяти в огромных дырявых валенках. Она меняла кусок подозрительного студня, — вероятно, собачьего — на 100 граммов хлеба. У нее были смертельно усталые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, согнутая спина, медленная, шаркающая походка, морщинистое, с опущенными углами рта лицо. Лицо усталой пожилой женщины. Разве можно это забыть когда-нибудь? Разве можно это простить?..