У этой правды есть адреса, номера телефонов, фамилии, имена. Она живет в ленинградских квартирах, часто с множеством дверных звонков — надо только нажать нужную кнопку, возле которой значится фамилия, записанная в вашем блокноте. Ожидавшая или не ждавшая вашего посещения, вашего неожиданного интереса, она взглянет на вас женскими или не женскими, но обязательно немолодыми и обязательно взволнованно-оценивающими глазами («Кто?.. Почему?.. Зачем им это?»). Проведет мимо соседей к себе и скажет тоже почти обязательное: «Сколько лет прошло… Забывается все…»

Юрий Лебедев, занимаясь историей Ленинградской блокады, впервые обнаружил эти фото не в нашей литературе, а в немецкой книге «Blockade Leningrad 1941 – 1944» (издательство «Ровольт», 1992 г.). Сперва он воспринял это как фальсификацию буржуазных историков, затем установил, что в петербургском архиве ЦГАКФФД имеются оригиналы этих снимков. А еще позже мы установили, что этот фотограф, Александр Михайлов, погиб в 1943 году.
И тут в моей памяти всплыл один из рассказов, который мы выслушали с Адамовичем: какой-то работник ТАСС был послан на кондитерскую фабрику, где делают конфеты, пирожные для начальства. Он попал туда по заданию. Сфотографировать продукцию. Дело в том, что изредка вместо сахара по карточкам блокадникам давали конфеты. В цеху он увидел пирожные, торты и прочую прелесть. Ее следовало сфотографировать. Зачем? Кому? Юрий Лебедев установить не мог. Он предположил, что начальство хотело показать читателям газет, что «положение в Ленинграде не такое страшное».
Заказ достаточно циничный. Но наша пропаганда нравственных запретов не имела. Был декабрь 1941 года – самый страшный месяц блокады. Подпись под фотографией гласит. «12.12.1941 года. Изготовление „ромовых баб“ на 2-й кондитерской фабрике. Фото: А. Михайлов. ТАСС».
По моему совету Ю. Лебедев подробно исследовал эту историю. Она оказалась еще чудовищней, чем мы предполагали. Фабрика изготавливала «венские пирожные», шоколад в течение всей блокады. Поставляла в Смольный. Смертности от голода среди работников фабрики не было. Кушали в цехах. Выносить запрещалось под страхом расстрела. 700 человек работников благоденствовали. Сколько наслаждалось в Смольном, в Военном совете – не знаю.
Сравнительно недавно стал известен дневник одного из партийных деятелей того времени. Он с удовольствием изо дня в день записывал, что давали на завтрак, обед, ужин. Не хуже, чем и поныне в том же Смольном.

"Ромовые бабы"

Страдания ленинградцев, трагизм блокады были запретной темой. В письмах Ольги Берггольц есть упоминание о том, что еще в сороковых годах ее попросили не выступать в Москве с рассказом о тысячах голодающих ленинградцев. Ее слова «Никто не забыт, ничто не забыто», высеченные на Пискаревском кладбище, были присвоены казенной идеологией, чтобы прикрыть холодное равнодушие. Никогда на торжественных заседаниях не поминали погибших в блокаду. Никто из руководителей партии не произнес доброго слова в их память. Сталин ни разу не воздал должного павшим за родину, и его ученики, разумеется, также. Не позволялось оплакивать неисчислимые потери, даже называть их. Замалчивание наших потерь относилось не только к Ленинграду. В 1985 году вышла энциклопедия «Великая Отечественная война». Слова «потери» там нет. Нет цифр погибших в войну, в плену. Слов «плен», «пленные» нет. Редакторы энциклопедии – М. Козлов, Ю. Барабаш и прочие ревнители истины – даже спустя сорок лет после победы робко обходят старые табу. Поскольку цифра общих потерь в войну выглядела невыгодно в сравнении с потерями противника. С числом убитых не считались на фронте, тем более в тылу. Пренебрежение ценностью человеческой жизни было основной чертой сталинизма. «Общая цифра военных потерь, пишет Л. Лазарев, – раз от раза менялась весьма существенно: вскоре после войны было объявлено – семь миллионов, в двадцатилетие Победы – двадцать миллионов, наконец, в прошлом году двадцать семь миллионов, из них восемь миллионов семьсот тысяч военнослужащих» (Л. Лазарев. «Как бы ни была горька...», 1991).
Никто не забыт, ничто не забыто! Но забыты были – принудительный оптимизм умышленно прятал от людей, от истории и количество погибших, и трагедию величайшей в истории войны, народного страдания.
Вторая мировая война породила три города-символа: Хиросиму – как ужас атомной бомбы, Сталинград – символ сопротивления и Ленинград – символ страдания неповинных людей.
«Ленинградское дело» продолжило после войны эти страдания, этот счет убитых, погибших. Теперь, в пятидесятых годах, бывшие блокадники погибали от голода в лагерях, падали, сраженные своими пулями. И учет этих потерь был тоже засекречен, доведен до ранга государственной тайны.
Блокада Ленинграда не кончалась после войны еще годы. Слово блокада мы не берем в кавычки, город не обстреливали, не бомбили, голода не было, блокада была незримая – политическая, опальный город был окружен подозрительностью, душилась инициатива, ему не давали восстановить ни своего достоинства, ни заслуг, ни осуществить своего значения в российской культуре.

"Блокадная книга"

Я говорю: „Я вам помешала завтракать, кажется?“ – „Ничего, ничего. Садитесь с нами!“
(Садитесь! Вы бы слышали, каким бесом разговаривали! Это – что-то не своим голосом.) Ну, вот, я говорю: „Нет, нет, спасибо. сейчас и без гостей кушать – нечего. Что вы еще придумали!“
И вдруг эта самая женщина – молодая – несет сковороду и там кипит-шипит. Я говорю: „Что это у вас?“ Крышкой закрыто. Я поднимаю крышку – мясо. Говорю „Ну, вот это уж неправдоподобное чего-то”. – „Да, Марья Ивановна! Вот получила баранинку, косточки вот, видите, лежат, а это вот сжарила”.
Я говорю: „Что?“ Я понюхала, во-первых. „Попробуйте, попробуйте!“
Вы знаете, как мне это! Я говорю: „Нет, я пробовать не буду. Ну, что же у вас еще там варится? Покажите мне!" – „Так вот варим какую-то похлебку”, – сказала.
Я говорю: „Знаете что, дайте мне поварешку. (Большой чугун ведерный стоит.) Дайте мне поварешку в руки!“ Она мне подает. Но она сразу побагровела вся, молодая. Старуха не дрогнула, а эта вся побагровела и вот так дрожит.
Я говорю: „Что вы тут варите? Снимите крышку“.
Сняла. А я поварешкой как зачерпнула и руку вытащила!!!
Я говорю: „Ну, что же теперь скажете мне, б а р а н и н к а?“ – „Марья Ивановна! Решили, чем в землю зарывать – лучше самим съесть“.
Вот так. Ну, понимаете! Вы знаете, какой мрак, когда варится, – в квартире как будто такая изморозь и притом какой-то сладковатый и лезет... И вы знаете? Не могу говорить. Дайте мне закурить или выпить. Я не могу.
Я с ними Романенко оставила, говорю: „Оставайтесь на местах!“
Старуха: „Марья Ивановна! Простите! Что же делать?“ – вот такой у старухи разговор был.
Я пошла к телефону, вызвала, позвонила начальнику уголовного розыска. Я говорю – вот такое дело. Он говорит: „Я сейчас вам пришлю человека с ордером на арест их и на обыск“. И вот когда пришел... одеяло, то ли они на нем рубили ребенка, – все в крови, и осколки костей, и все. А под кроватью стоит такой сундучок деревянный, примерно – вот такой – узкий. И когда я его открыла, вытащила, там блюдо стоит вот пирожное, такое большое. На этом блюде разрубленные ножки лежат – кровь стекает.
Я говорю: „Ну – больше сказать нечего“. – „Марья Ивановна! Марья Ивановна! Что вы, что вы!“
Ну, в общем, их арестовали, конечно, увели, и больше я их, конечно, не видела.

"Блокадная книга"

Женщина (рассказчица) вышла в общий коридор коммуналки, а там трехлетняя девочка сидит на полу. «Совсем на старушку похожа. Спрашиваюту нее:
– Ниночка, а где Галя?
– А Галю мы съели.
– Как съели?
– Съели... Там.
Вошли в мерзлую комнату, а там полубезумная мать, а у стены мерзлый труп старшей ее дочери. И она действительно... Спасала младшую. И спасла. А сама вскорости умерла».
...Человек вошел в дом, а оттуда не вышел.
...Знакомый, когда-то даже ухаживал за девушкой, пришел и стал ее уговаривать идти к ним в институт на работу. Отец, когда он удалился: «Ни в коем случае, он хочет тебя съесть! Он хочет съесть»
Кто здесь безумен, уже трудно понять.
...Женщина уговорила вторую идти пилить дрова, а там топором пыталась ее убить, не смогла только потому, что сама была еле живая.
...А эта наоборот: сторож на кладбище, она говорит женщине, похоронившей отца и решившейся переночевать в сторожке: «Не бойся, я тебя не съем». Тогда это звучало в прямом, не в переносном значении.
...Дворник принес в квартиру кусок мяса (семья тут уже «залегла умирать» – это когда даже хлеб по карточкам не выкупают), сказал умирающей матери умирающих детей, что вот коня снарядом убило, что это конское мясо. Женщина долго смотрела на царский его подарок («Какое-то очень крупчатое было мясо», – отметила и девочка, после нам, уже немолодая, об этом рассказывавшая). Мать решала: накормить этим детей или не делать этого?
Так и не знают ее дети, какое, чье мясо они тогда съели. Но помнят – лицо, глаза матери, выбиравшей между смертью детей
и материнской мукой знать, что она, может быть, сама дает им человечину.

"Блокадная книга"