Блокадная книга

Юрий Лебедев, занимаясь историей Ленинградской блокады, впервые обнаружил эти фото не в нашей литературе, а в немецкой книге «Blockade Leningrad 1941 – 1944» (издательство «Ровольт», 1992 г.). Сперва он воспринял это как фальсификацию буржуазных историков, затем установил, что в петербургском архиве ЦГАКФФД имеются оригиналы этих снимков. А еще позже мы установили, что этот фотограф, Александр Михайлов, погиб в 1943 году.
И тут в моей памяти всплыл один из рассказов, который мы выслушали с Адамовичем: какой-то работник ТАСС был послан на кондитерскую фабрику, где делают конфеты, пирожные для начальства. Он попал туда по заданию. Сфотографировать продукцию. Дело в том, что изредка вместо сахара по карточкам блокадникам давали конфеты. В цеху он увидел пирожные, торты и прочую прелесть. Ее следовало сфотографировать. Зачем? Кому? Юрий Лебедев установить не мог. Он предположил, что начальство хотело показать читателям газет, что «положение в Ленинграде не такое страшное».
Заказ достаточно циничный. Но наша пропаганда нравственных запретов не имела. Был декабрь 1941 года – самый страшный месяц блокады. Подпись под фотографией гласит. «12.12.1941 года. Изготовление „ромовых баб“ на 2-й кондитерской фабрике. Фото: А. Михайлов. ТАСС».
По моему совету Ю. Лебедев подробно исследовал эту историю. Она оказалась еще чудовищней, чем мы предполагали. Фабрика изготавливала «венские пирожные», шоколад в течение всей блокады. Поставляла в Смольный. Смертности от голода среди работников фабрики не было. Кушали в цехах. Выносить запрещалось под страхом расстрела. 700 человек работников благоденствовали. Сколько наслаждалось в Смольном, в Военном совете – не знаю.
Сравнительно недавно стал известен дневник одного из партийных деятелей того времени. Он с удовольствием изо дня в день записывал, что давали на завтрак, обед, ужин. Не хуже, чем и поныне в том же Смольном.

"Ромовые бабы"

Страдания ленинградцев, трагизм блокады были запретной темой. В письмах Ольги Берггольц есть упоминание о том, что еще в сороковых годах ее попросили не выступать в Москве с рассказом о тысячах голодающих ленинградцев. Ее слова «Никто не забыт, ничто не забыто», высеченные на Пискаревском кладбище, были присвоены казенной идеологией, чтобы прикрыть холодное равнодушие. Никогда на торжественных заседаниях не поминали погибших в блокаду. Никто из руководителей партии не произнес доброго слова в их память. Сталин ни разу не воздал должного павшим за родину, и его ученики, разумеется, также. Не позволялось оплакивать неисчислимые потери, даже называть их. Замалчивание наших потерь относилось не только к Ленинграду. В 1985 году вышла энциклопедия «Великая Отечественная война». Слова «потери» там нет. Нет цифр погибших в войну, в плену. Слов «плен», «пленные» нет. Редакторы энциклопедии – М. Козлов, Ю. Барабаш и прочие ревнители истины – даже спустя сорок лет после победы робко обходят старые табу. Поскольку цифра общих потерь в войну выглядела невыгодно в сравнении с потерями противника. С числом убитых не считались на фронте, тем более в тылу. Пренебрежение ценностью человеческой жизни было основной чертой сталинизма. «Общая цифра военных потерь, пишет Л. Лазарев, – раз от раза менялась весьма существенно: вскоре после войны было объявлено – семь миллионов, в двадцатилетие Победы – двадцать миллионов, наконец, в прошлом году двадцать семь миллионов, из них восемь миллионов семьсот тысяч военнослужащих» (Л. Лазарев. «Как бы ни была горька...», 1991).
Никто не забыт, ничто не забыто! Но забыты были – принудительный оптимизм умышленно прятал от людей, от истории и количество погибших, и трагедию величайшей в истории войны, народного страдания.
Вторая мировая война породила три города-символа: Хиросиму – как ужас атомной бомбы, Сталинград – символ сопротивления и Ленинград – символ страдания неповинных людей.
«Ленинградское дело» продолжило после войны эти страдания, этот счет убитых, погибших. Теперь, в пятидесятых годах, бывшие блокадники погибали от голода в лагерях, падали, сраженные своими пулями. И учет этих потерь был тоже засекречен, доведен до ранга государственной тайны.
Блокада Ленинграда не кончалась после войны еще годы. Слово блокада мы не берем в кавычки, город не обстреливали, не бомбили, голода не было, блокада была незримая – политическая, опальный город был окружен подозрительностью, душилась инициатива, ему не давали восстановить ни своего достоинства, ни заслуг, ни осуществить своего значения в российской культуре.

"Блокадная книга"

Я говорю: „Я вам помешала завтракать, кажется?“ – „Ничего, ничего. Садитесь с нами!“
(Садитесь! Вы бы слышали, каким бесом разговаривали! Это – что-то не своим голосом.) Ну, вот, я говорю: „Нет, нет, спасибо. сейчас и без гостей кушать – нечего. Что вы еще придумали!“
И вдруг эта самая женщина – молодая – несет сковороду и там кипит-шипит. Я говорю: „Что это у вас?“ Крышкой закрыто. Я поднимаю крышку – мясо. Говорю „Ну, вот это уж неправдоподобное чего-то”. – „Да, Марья Ивановна! Вот получила баранинку, косточки вот, видите, лежат, а это вот сжарила”.
Я говорю: „Что?“ Я понюхала, во-первых. „Попробуйте, попробуйте!“
Вы знаете, как мне это! Я говорю: „Нет, я пробовать не буду. Ну, что же у вас еще там варится? Покажите мне!" – „Так вот варим какую-то похлебку”, – сказала.
Я говорю: „Знаете что, дайте мне поварешку. (Большой чугун ведерный стоит.) Дайте мне поварешку в руки!“ Она мне подает. Но она сразу побагровела вся, молодая. Старуха не дрогнула, а эта вся побагровела и вот так дрожит.
Я говорю: „Что вы тут варите? Снимите крышку“.
Сняла. А я поварешкой как зачерпнула и руку вытащила!!!
Я говорю: „Ну, что же теперь скажете мне, б а р а н и н к а?“ – „Марья Ивановна! Решили, чем в землю зарывать – лучше самим съесть“.
Вот так. Ну, понимаете! Вы знаете, какой мрак, когда варится, – в квартире как будто такая изморозь и притом какой-то сладковатый и лезет... И вы знаете? Не могу говорить. Дайте мне закурить или выпить. Я не могу.
Я с ними Романенко оставила, говорю: „Оставайтесь на местах!“
Старуха: „Марья Ивановна! Простите! Что же делать?“ – вот такой у старухи разговор был.
Я пошла к телефону, вызвала, позвонила начальнику уголовного розыска. Я говорю – вот такое дело. Он говорит: „Я сейчас вам пришлю человека с ордером на арест их и на обыск“. И вот когда пришел... одеяло, то ли они на нем рубили ребенка, – все в крови, и осколки костей, и все. А под кроватью стоит такой сундучок деревянный, примерно – вот такой – узкий. И когда я его открыла, вытащила, там блюдо стоит вот пирожное, такое большое. На этом блюде разрубленные ножки лежат – кровь стекает.
Я говорю: „Ну – больше сказать нечего“. – „Марья Ивановна! Марья Ивановна! Что вы, что вы!“
Ну, в общем, их арестовали, конечно, увели, и больше я их, конечно, не видела.

"Блокадная книга"

Женщина (рассказчица) вышла в общий коридор коммуналки, а там трехлетняя девочка сидит на полу. «Совсем на старушку похожа. Спрашиваюту нее:
– Ниночка, а где Галя?
– А Галю мы съели.
– Как съели?
– Съели... Там.
Вошли в мерзлую комнату, а там полубезумная мать, а у стены мерзлый труп старшей ее дочери. И она действительно... Спасала младшую. И спасла. А сама вскорости умерла».
...Человек вошел в дом, а оттуда не вышел.
...Знакомый, когда-то даже ухаживал за девушкой, пришел и стал ее уговаривать идти к ним в институт на работу. Отец, когда он удалился: «Ни в коем случае, он хочет тебя съесть! Он хочет съесть»
Кто здесь безумен, уже трудно понять.
...Женщина уговорила вторую идти пилить дрова, а там топором пыталась ее убить, не смогла только потому, что сама была еле живая.
...А эта наоборот: сторож на кладбище, она говорит женщине, похоронившей отца и решившейся переночевать в сторожке: «Не бойся, я тебя не съем». Тогда это звучало в прямом, не в переносном значении.
...Дворник принес в квартиру кусок мяса (семья тут уже «залегла умирать» – это когда даже хлеб по карточкам не выкупают), сказал умирающей матери умирающих детей, что вот коня снарядом убило, что это конское мясо. Женщина долго смотрела на царский его подарок («Какое-то очень крупчатое было мясо», – отметила и девочка, после нам, уже немолодая, об этом рассказывавшая). Мать решала: накормить этим детей или не делать этого?
Так и не знают ее дети, какое, чье мясо они тогда съели. Но помнят – лицо, глаза матери, выбиравшей между смертью детей
и материнской мукой знать, что она, может быть, сама дает им человечину.

"Блокадная книга"

Дороге жизни помогали воины Ленинградского фронта, медики, шоферы, моряки, ремонтники, тысячи людей отдавали ей свои силы. Из многих наших записей приведем лишь рассказ старого питерского врача-белоруса Михаила Михайловича Ковальчука. Когда он рассказывал нам, ему было уже девяносто три года. Трудился он с утра до вечера в своем саду, растил там великолепную смородину, крыжовник, цветы и все это раздавал детям и соседям. Человек он был редкого бескорыстия и трудолюбия.
В 1942 году горздрав направил его на восточный берег Ладоги, в Жихарево, в эвакопункт, наладить медицинское обслуживание переправляемых через озеро горожан.
«Начал я принимать и сортировать больных. Вижу – многих надо оставлять, нельзя им ехать.
Тогда я сделал стационар. Где мог, ставил койки, оклеивал, забивал фанерой разбитые потолки. Что делать дальше? Такое питание, какое выдавали, я больным давать не мог. Желудки у людей были страшно истощенные, а эта еда была, по-моему, опасна для них. Смертность среди вывезенных была очень большая. Я стал просить горздрав дать мне разрешение вскрыть не сколько трупов, чтобы понять, что творится с людьми. Они мне разрешили, поскольку я кончил Военно-медицинскую академию. Меня же учили и Иван Петрович Павлов, и лейб-хирург Федоров. Я был их любимцем, потому что я точил ножи для хирургов.
Я вскрыл несколько трупов. И что я увидел? У одного желудок лопнул иивсе содержимое вывалилось, весь сухой паек, козорый там давали: кусок колбасы твердокопченой, кусок сала и хлеба кусок. После обедов он еще это съедал! И вот с тех пор я стал просить, умолять отменить сухой паек. Был там Ханин, уполномоченный Совнаркома. Я к нему:
– Помогите, будьте сознательны. Смертность высока. Надо ее хоть как-то снизить. Дайте мне разрешение не давать этот паек.
Но не шли мне навстречу, потому что были такие, которые говорили:
– Как же? Без сухого пайка людям нельзя. Ведь отправляем их в эшелон. Дорога разбита немцами, и, может быть, они должны будут где-то ждать. Чем же им питаться, может, три, а может, четыре дня?
Ну конечно, на эту их глупость я не молчал. Но никто меня не слушал. Я им показывал:
– Смотрите, не только ваша колбаса лежит, но человек и веревочку глотает. Он даже не успевает ничего выкинуть, очистить. Все оказывается в желудке.
Я самовольно сокращал питание. И через некоторое время вижу, что у меня процент смертности падает. И на все слезы, когда меня окружали голодные и просили, требовали добавки, я не отзывался, потому что знал результат.

"Блокадная книга"

6 января... Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит – я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего в никудышного вида – вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и „притворяется“ больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы (...) из меня уходят, уходят, плывут... А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит?
И сечас я, я, я...»

"Блокадная книга"

«3 января. Чуть ли не последняя запись в дневнике. Боюсь, что и она-то... и дневник-то этот не придется мне закончить, чтобы на последней странице написать слово „конец“. Уже кто-нибудь другой запишет его словами „смерть“. А я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать! Но... эвакуация будет лишь весною, когда пойдут поезда по Северной дороге, а до весны мне не дожить. Я опух, каждая клетка моей ткани содержит воды больше, чем нужно. Распухли все, следовательно, внутренние органы. Мне лень передвинуться, лень встать со стула, пройти. Но это все от избытка воды, недостатка еды. Все жидкое, жидкое, жидкое... И опух. Мама порвала со мной с Ирой. Они оставят меня, у мамы уж такая сейчас стала нервная система, что она готова позабыться, и тогда... Как это уже бывало, как она мне каждый день говорит, тогда она с Ирой как-нибудь выберутся отсюда, но не выбраться мне. Какой из меня работник? Какой из меня ученик? Ну проработаю я, проучусь неделю, а там и протяну ноги... Неужели это так и будет? Смерть, смерть прямо в глаза. И деться от нее некуда. В больницу идти – я весь обовшивел... что мне делать, о господи? Я ведь умру, умру, а так хочется жить, уехать, жить, жить... Но, быть может, хоть останется жить Ира. Ох. как нехорошо на сердце... Мама сейчас тарая грубая, бьет порой меня, и ругань от нее я слышу на каждом шагу. Но я не сержусь на нее за это, я – паразит, висящий на ее и Ирининой шее. Да, смерть, смерть впереди. И нетиникакой надежды, лишь только страх, что заставишь погибнуть с собой и родную мать, и родную сестру.

"Блокадная книга"

Я мысленно хотела, чтобы смерть пришла вместе с детьми, так как боялась, если, например, меня убьют на улице, дети будут дико плакать, звать: „Мама, мама“, а потом умрут от голода в холодной комнате. Ниночка моя все время плакала, долго, протяжно, и никак не могла уснуть. Этот плач, как стон, сводил меня с ума. Я т о г д а,  ч т о б ы  о н а  м о г л а  у с н у т ь,  д а в а л а  с о с а т ь  е й  с в о ю  к р о в ь. В грудях молока давно не было, да и грудей совсем уже не было, все куда-то делось. П о э т о м у  я  п р о к а л ы в а л а  и г л о й  р у к у  п о в ы ш е  л о к т я  и  п р и к л а д ы в а л а  д о ч к у  к  э т о м у  м е с т у. Она потихоньку сосала и засыпала. А я долго не могла заснуть, начинала считать цифры, сбивалась. Вспоминала, когда читала Л. Толстого „Война и мир“, там Пьер Безухов тоже считал до тысячи, чтобы уснуть. А я сбивалась, все думала, где бы достать еды, хоть что-нибудь. Мне все мерещились то буханки хлеба, то я собираю в поле картошку. Наберу целый мешок, а унести не могу. Один раз на рынке-толкучке мне удалось с рук купить столярного клея. Из него тогда варили студень. Вот я тоже варила и ела. Давала Толику. Ниночке боялась. Но от клея у нас стали запоры, и я перестала его варить. Другой раз мне удалось купить кожу свиную. Она была повкусней, но ее надо было варить долго, чтобы она размякла, а я жалела керосин, его у меня оставалось немного.

"Блокадная книга"