Блокадная книга

Старость — это усталость изношенных деталей человеческой машины, истощение внутренних ресурсов. Не греет кровь, не ходят ноги, не гнётся спина, слабеет мозг, тускнеет память.

Но то, на что способна мать, невозможно предугадать, невозможно предвидеть.

Эх как хочется спать, спать, есть, есть, есть... Спать, есть, спать, есть... А что ещё человеку надо? А будет человек сыт и здоров — ему захочется ещё чего-нибудь, и так без конца.

М. Ф. говорит: "Если так будет продолжаться, то в январе или в феврале придётся умирать голодною смертью". Говорит спокойно и добавляет: "Но так как умирать от голода очень мучительно, то придётся как-то по-другому умирать. Ты убьёшь меня, а потом и сам..." И говорит это М. Ф., моя жизнерадостная, любящая жизнь жена-друг...

Была ли в мире более мрачная эпоха, с тех пор как появилась цивилизация? Пожалуй что нет. Жестокость была, но от дикости. Теперь изощрённая жестокость от ума, от извращённо направленной техники, науки на разрушение.

Князев верит в человека, в собственные внутренние силы, он любит жизнь, но на всякий случай приметил крюк на потолке.

Надо приучить себя прямо смотреть в глаза событиям и как можно меньше думать о будущем. Когда придёт это будущее, тогда и осмысливать его!..

Итак, апофеоз героической смерти — вот лозунг тех дней. Если не победим, то умрём.

Счастье сейчас? Какая ирония. Быть бы живу, не до жиру. Но жить для того, чтобы жить во что бы то ни стало, хоть ничком на земле издыхая, ещё более странная ирония.

Чувство ожидания неизвестного особенно тяжело для человека, приговорённого к бездеятельности.

До чего голод довёл людей, смотришь, на вид приличная дама, нагнувшись, щиплет травку и кладёт в рот, как коза.

Человеку нужна возможность оглядеться, увидеть себя и ужаснуться.

Многие, очень многие помнят блокадный Ленинград через вот это состояние: особенно неуютно, жутко человеку и он ближе к гибели, исчезновению оттого, что исчезли коты, собаки, даже птицы!..

У дистрофиков нет страха. У Академии художеств на спуске к Неве сбрасывали трупы. Я спокойно перелезала через эту гору трупов... Казалось бы, чем слабее человек, тем ему страшнее, ан нет, страх исчез. Что было бы со мною, если бы это в мирное время, — умерла бы от ужаса. Сейчас ведь: нет света на лестнице — боюсь. Как только люди поели — страх появился.

У каждого был свой спаситель. Они появлялись из тьмы промёрзших улиц, они входили в квартиры, они вытаскивали из-под обломков. Они не могли накормить, они сами голодали, но они говорили какие-то слова, они поднимали, подставляли плечо, протягивали руку. Они появлялись в ту самую последнюю, крайнюю минуту, когда человек, прислонясь к стене, сползал вниз, когда, присев на ступеньку подъезда, он уже не находил сил подняться.

Голод не различал профессия — он косил литейщиков и прокуроров, водопроводчиков и композиторов.

...Муки были страшные, но и радости выпадали такие, что запоминались навсегда.

Голод изменял людей не только физически — он менял характер, привычки, он искажал у некоторых людей весь их душевный облик.